Месса проходит спокойно, настолько гладко, будто её тысячу раз репетировали. Покончив с отпеванием, отец настоятель призывает желающих проводить усопшего в последний путь. На кладбище отправляются не все — лишь старшее поколение, те, кому Вайс был товарищем. Идти всего ничего: церковь практически примыкает к кладбищу. Заранее вырытая могила издали зазывает процессию, разверзнувшись среди грязно-зелёного месива сырой чёрной дырой. На подступах к месту погребения грязь приходится уже буквально загребать ботинками — наверняка не один и не два селянина пожалели, что надели свою лучшую чёрную обувь вместо привычных фермерских сапог. Гроб опускается на дно ямы с противным влажным хлюпаньем, от которого нельзя не содрогнуться. “Сама природа скорбит”, — молвит овдовевшая фрау Вайс, вытирая сухие, красные, выплаканные до дна глаза. Следом в яму на крышку гроба летят цветы — тоже простые, садовые и полевые. Здесь вообще всё по-простому, даже смерть. Когда последний из присутствующих отправил свой букет в небытие, Пауль призывает работников кладбища приступить к погребению, а гостей — проследовать в дом усопшего для поминального ужина.
В доме всё давно готово: скромный приём с закусками и домашним вином. Люди толпятся вокруг настоятеля, интересуясь его здоровьем, поминая почившего, строя планы на предстоящие поминальные службы. Вдова хочет только одну — на сороковой день. Выпить священнику не предлагают: сотрясение — дело серьёзное. Убедившись, что друг в полном порядке и окружён подобающей заботой, Шнайдер отлучается во двор. Близятся сумерки, да и дождь возвращается. Мрачная будет ночка. Он хочет позвонить в Рюккерсдорф — узнать, всё ли там в порядке, но трубка телефона надрывается звонком, опережая его замыслы. Звонит сестра Катарина, и завидев её имя на дисплее, Шнайдер чуть не роняет телефон в слякоть — одно имя доброй монахини способно пронзить его, словно молния. Наваждение!
Оказывается, сестра по делу. Да и как иначе? Разве мог он ожидать иного? Она хотела заехать: епископ готовится к публичным слушаниям и велел ей сообщить обоим настоятелям об их предстоящем выступлении. О слушаниях, назревающем скандале с мусульманами и далеко идущих планах епископа Шнайдер слышит впервые. С досадой он сообщает сестре, что в связи с постигшим отца Пауля несчастьем, он сам временно не находится в Рюккерсдорфе, и предлагает ей приехать в Нойхаус, чтобы увидеться с ними обоими.
— А знаете что, — отвечает Катарина внезапно повеселевшим голосом, — давайте отложим мой визит на денёк-другой. Всё же путь не близкий, да и погода…
Шнайдер вынужден согласиться — сам он планирует вернуться домой завтра к вечеру, если найдёт попутку. Попрощавшись с сестрой, он возвращается в дом — слишком уж темно, мокро и холодно стало на дворе, почти как у него на сердце после звонка Катарины.
***
Сестра откладывает телефон в сторону. Значит, отец Кристоф в отлучке? Это шанс! Нужно вернуться в Рюккерсдорф за доказательствами! Она даёт себе ночь на размышления и подготовку плана и завтра же тронется в путь. На этот раз одна, и на этот раз она даже предупредит о пути своего следования Лоренца — чтобы не дёргался. О том, что отец настоятель в селении пока отсутствует, ему знать необязательно. Сидя в своей келье в ожидании вечерней молитвы и ужина, она пытается припомнить всё, о чём ещё вчера беседовала с профессором Гессле. Она рассказала ему про труп! Труп — главное доказательство! Труп — это по крайней мере шанс привлечь к общине внимание правоохранителей. Шанс вытащить отца Кристофа из этой дыры или хотя бы предупредить его об опасности, а заодно дать органам опеки повод поставить под сомнение, что подобное место подходит для жизни несчастному сироте. Чуть отойдя от разволновавшей её перспективы скорого возвращение в проклятую деревню, сестра отыскивает в своих записях адрес той мастерской, что упоминала Штеффи. Пусть ей пока и удалось одурачить одержимого контролем епископа, но от маячков всё же надо избавиться…
Комментарий к 13. Буря. Начало
