— Фрау Галле, вы можете это подтвердить? — прокурорским тоном осведомился Эдик все так же по-английски.
— Да, — ответила Франциска на том же языке, медленно подбирая слова. — Этот джентльмен... он очень помог мне. Я действительно тогда не могла... говорить интервью.
— Народ имеет право знать! — заявила худая женщина с безумным огоньком в глазах, на которую Власов прежде не обращал внимания. Она тоже говорила по-английски — точнее, пыталась это делать. Слова стояли в правильном порядке, но произношение было чудовищным.
Похоже, почувствовал Власов, собравшаяся здесь публика настолько привыкла к разговорам на отвлечённые темы, что и сейчас готова была свернуть на привычную колею — если только удастся как-нибудь заткнуть настырного журналиста. Хорошо, что он не знает языка... — Право знать что? — осведомился Фридрих, упрямо придерживаясь русского. — Право знать, как выглядит растерянная и испуганная женщина? Представьте, что вы попали в катастрофу. И выбираетесь из-под обломков — в разорванной одежде, в крови, в грязи, в слезах от нервного шока. Вам очень хочется, чтобы вас в таком виде выставляли напоказ всему миру?
— Общество имеет право на информацию, — непреклонно повторила та всё на том же языке. — Свобода слова — величайшая ценность демократии.
— Вот как? А мне казалось, что высшая ценность демократии — интересы личности. Которые приоритетны по отношению к интересам общества. Во всяком случае, так сказано в редакционной статье в последнем номере «Свободного слова», — у Фридриха промелькнула мысль, что приобретённый на Тверской экземпляр газетёнки себя всё-таки окупил: цитата пришлась кстати — его шансом выбраться из неприятной ситуации было продолжение теоретического спора.
— В конечном счете это в интересах той же личности, — пришел на помощь соратнице Эдик. — Если сегодня запретить СМИ показывать жертв катастроф, то завтра нельзя будет показывать жертв злоупотребления властей. Кстати, в нашем случае речь как раз о втором!
— Во-первых, из вашего «если» никак не следует «то», — быстро ответил Фридрих. — Я не раз встречал этот некорректный прием в статьях и выступлениях дойчских демократов, ратующих за легализацию наркотиков или полную отмену цензуры. «Если сегодня запретить испражняться посреди улицы, завтра начнут вешать за недостаточную любовь к Райхспрезиденту». Да с какой, собственно, стати, как вообще одно связано с другим? Давайте все же отделять мух от котлет, как призывал этот ваш юморист на Ж...
— Жириновский, — подсказал Юрий.
— Он самый. И где, кстати, эти гипотетические виселицы, которые, по этой логике, давно должны быть на каждом углу? По-моему, со времен Хитлера и даже раннего Дитля режим изрядно смягчился. А во-вторых, если вы решаете, что в интересах личности, а что нет — причём вопреки мнению самой личности — то чем демократия отличается от авторитарных режимов?
— Я не сомневался, что этот господин не любит демократию, — изрек Рональдс, которому перевели последнюю фразу Фридриха. Похоже, он собирался сказать ещё что-то, но Власов его перебил:
— Вы настойчиво навязываете мне эту роль. Раз так, позвольте выступить в качестве адвоката дьявола, — Власов был намерен во что бы то ни стало держать разговор в прежнем русле и не давать слова американцу. — Итак, Юрий, вы обосновали, что в империи не может быть демократии, и сделали вывод, что империи нужно разрушать. Вы сами не видите здесь логической ошибки?
— What a mistake? — недружелюбно буркнул Юрий. Он тоже говорил по-английски.
Удивительное дело: Власов полагал, что после первых любезностей зарубежному гостю присутствующие все же перейдут на свой язык, а американец будет тихо сидеть в углу и слушать, что шепчет ему на ухо добровольный переводчик. Но нет! Эти люди не только при обращении к западному корреспонденту, но и между собой изъяснялись теперь на английском. Фридрих заметил, что кое-кто из них — очевидно, из числа пришедших «с улицы» — все же не знает заокеанского наречия; эти сидели с видом растерянным и глуповатым, не решаясь переспросить на родном языке. «Театр одного зрителя», — брезгливо подумал Власов.
— Ошибка в том, — сказал он вслух, — что вы не обосновали необходимости демократии.
— То есть как? — Юрий настолько опешил, что сказал это по-русски. — Я, разумеется, понимаю, что всякие замшелые нацисты ее ненавидят, — продолжал он уже на языке Линкольна. — Но разве здравомыслящим людям надо доказывать?..
— Как раз здравомыслящим людям и надо доказывать, — заверил его Фридрих, продолжая странный русско-английский диалог. — Этим они отличаются от фанатиков.
— Если вы отрицаете базовую ценность демократии, то о чем вообще... — сердито начал Игорь, но Эдик быстро перебил его:
— Все в порядке, мы открыты для дискуссии.
Похоже, эта фраза предназначалась Рональдсу.
— Я ничего не отрицаю, — заметил Фридрих. — Я лишь хочу убедиться, что ваша позиция действительно аргументирована лучше официальной.
— Давайте определим аксиоматический базис, — солидно начал Юрий. — Вы признаете, что свобода — это величайшая ценность?
