— Ну да, ну да, — в литературном дойче Франциски неожиданно прорезался какой-то хамоватый говорок, — знамо дело, идейные конфликты, перси-шмерси. Девка-то домашняя, холёная. Побежала за смазливым парнем, который папе с мамой не показался. Парень её поимел да бросил, окружение евойное надоело, к папе с мамой с поджатым хвостом не хочется. Теперь ей нужен солидный мужчина. Которого не стыдно родителям показать. Да такого отхватить, чтобы родня язычки-то поприкусила. В поиске она, не ясно, что ли?
«Вполне возможно», вынужден был признать Фридрих. Пошлые бабские рассуждения ревнивой журналистки — почему-то вообразившей, что у неё есть какие-то права на него, Власова, — звучали вполне убедительно.
— Sorry, — раздалось за спиной. — Надеюсь, я не помешал вашей беседе? — человек говорил по-английски, и голос его был Власову знаком.
— It's OK, — немедленно ответила фрау Галле, хотя обращались не к ней. — Пожалуйста, мистер Рональдс, я рада вас видеть.
Она явно настроилась взять маленький женский реванш.
— Я вас слушаю, — без удовольствия сказал Фридрих: беседа с американским журналистом отнюдь не входила в его ближайшие планы.
Майк с истинно американской бесцеремонностью протиснулся между Власовым и Франциской (та возмущённо пискнула, но журналист предпочёл её не услышать) и заявил:
— Я хочу засвидетельствовать своё восхищение, господин... м-м-м?
— Власов, — был вынужден представиться Фридрих.
— Очень приятно, — широко, словно в рекламе зубной пасты, улыбнулся американец, и на лице его изобразилось то понимающе-сочувствующее выражение, которое всегда раздражало Фридриха: «О да, знаменитая фамилия, не так ли? Но не беспокойтесь, я не из тех кретинов, которые постоянно докучают вам вопросами о родстве. Я-то прекрасно понимаю, что вы просто однофамилец». — Вы очень интересно говорили, — продолжал Рональдс вслух. — К сожалению, я не всё понял: этот парень, который мне переводил, был не очень-то расторопен.
«Вот же наглец», — подумал Власов. «Ему сделали любезность, а он недоволен». Потом он вспомнил, что западные люди относятся к любой помощи как к услуге — и даже если она оказывается бесплатно, считают себя вправе предъявлять претензии к её качеству.
— Но мне было очень интересно, — продолжал тем временем журналист. Впервые в жизни я слышал настоящего национал-социалиста. Чёрт возьми, это было красиво. Хотя, конечно, вы проиграли спор.
— Вот как? — удивился Фридрих. — У меня сложилось другое мнение.
— Вы ошибаетесь, — самодовольно заявил Майк. — Вам кажется, что вы победили. На самом деле вы только озлобили своих собеседников и настроили против себя. Вы посмеялись над их убеждениями и выставили их дураками. Они вам этого не простят. И, конечно, только укрепятся в своих убеждениях. Вы не умеете подслащивать свои пилюли, и пациенты их выплёвывают. Надо быть снисходительнее к человеческим слабостям.
— «Низшее начало есть во всех людях, но раб подчиняется ему, а господин властвует над ним, и с этого начинается наука господства» — процитировал Фридрих.
— Это Ницше? — осведомился журналист. — Так говорил Заратустра?
— Так говорил Дитль, — ответил Власов.
— Все политиканы стоят друг друга, — скривился американец. — Да и потом, ваши доводы ведь тоже были отнюдь не безгрешны, так? Не знаю про «Лузитанию», — тут Рональдс не погрешил против истины: сегодня он впервые услышал это название, — но насчет бомбардировок — это же была в чистом виде пропаганда.
— Если под словом «пропаганда» вы имеете в виду «ложь», то вы заблуждаетесь, — спокойно возразил Фридрих. — Все, что я сказал, чистая правда. Эту информацию можно найти и в Америке. Официально она не засекречена, просто об этом предпочитают не говорить. Вот, кстати, и занялись бы — прекрасная вам тема для репортажа. Ручаюсь, он имел бы большой резонанс.
Рональдс ничего не сказал, но всем своим обликом продемонстрировал полное отсутствие энтузиазма по поводу предложенной идеи.
— В чем дело? — поддел его Власов. — Разве свобода слова — не одна из базовых американских ценностей?
— Разумеется, но, видите ли, слово — это тоже товар, — Майк с трудом сдерживал раздражение. — Это моя профессия, я продаю слова. И я свободен предложить свой товар на рынок, а мои слушатели свободны его у меня не купить. А мой шеф свободен за это меня уволить... Здесь нет никакой цензуры, как у вас, это просто законы рынка. Вторая мировая сейчас вообще мало кому интересна, это дремучее прошлое...
— Уж это точно, — покивал Фридрих. — Настолько, что половина американцев уже не знает, кто с кем воевал. И искренне полагает, что Райх был союзником большевиков. Впрочем, у меня нет сейчас времени на лекции по истории...
