Люди толкались возле кассы, где та же самая книжка была сложена штабелями. Фридрих заметил, что некоторые брали по три-четыре экземпляра.
Купившие не расходились, а продолжали толпиться возле стенда — видимо, чего-то ожидая.
Власов подошёл к кассе и взял в руки зелёную книжицу, заглянул в шмуцтитул. На скверной серой бумаге было пропечатано: «Санкт-Петербургская Академия Наук. Серия «Исследования по структуре знаковых систем. Том XXXVI». Дальше шло название — «Д. С. Лихачёв. К реструкции топоса историко-семиотического субстрата восточногерманского субэтноса: введение в постгерманистику». Одолев это неудобопроизносимое название, он машинально отметил, что сей труд был отпечатан в академической типографии, а в номерном коде книги имелась буква F, что означало «Forschung» (научное исследование). С таких книг, вспомнил Власов, не взимался налог на продажи, а также — что в данном случае, похоже, было важнее — они практически не подвергались предварительной цензуре. Наука должна развиваться свободно, как учил Дитль...
С нехорошим предчувствием Власов открыл книгу на середине.
«Осознание мультиплицированного характера восточно-немецкой культуры, её мутантности и мутагенности, сотканности из противоречивых оснований, — прочёл он, мучительно продираясь сквозь слова, — не должно затенять интуицию эвентуально присущей этой полифонической целостности единой ритмотопики, её прагерманского единства, раскрывающегося в последовательности образов, несущих на себе отпечаток этой целостности, по отношению к которой конкретные историко-культурные проявления таковой есть всего лишь эпифеномены, внутренняя суть которых не может быть понята без привлечения того набора представлений, который мы несколько раньше обозначили как «пра-немецкая самобытность», причём напряжённое отношение между «бытием» и «самостью» не столько дано, сколько задано ритмотопикой, которая, в свою очередь, не может и не должна восприниматься как нечто заранее заданное и неподвижное — напротив, ей присуща протеистичность, гераклитовская текучесть, для которой всякая форма есть не что иное, как волна, смывающая другую волну-форму, но при этом принимающее от неё то послание, которое она несла и которое, обогащаясь, но и теряя, в самой своей изменчивости содержит нечто незыблемое, каковое...» — тут терпение Фридриха истощилось, да и словечки «немецкая», «немецкое», ловко ввёрнутые в эту белиберду, царапали глаз. Власов с раздражением захлопнул книгу и положил её на место с твёрдым намерением больше не брать её в руки. Во всяком случае, без крайней необходимости.
Однако, обведя взглядом магазин, он с недоумением понял, что народ, разбившись на кучки, увлечённо листает свежеприобретённые материалы и делится впечатлениями.
Решив не церемониться, Фридрих подошёл к давешнему старичку в картузе и заглянул ему через плечо. Старикан его заметил, но воспринял его жест как должное. Он даже подвинулся, чтобы подошедшему человеку было удобнее смотреть.
— Не, вы только представьте себе, а? — возбуждённо зашептал он, тыча длинным жёлтым ногтем куда-то в середину страницы, — что Дмитрий Сергеевич-то наш выдал! Вот так в открытую всё и говорит!
Власов вгляделся и разобрал: «Неизбежная — более того, ожидаемая и заметная уже в пределах ближнего социально-очерченного временного горизонта, — имплозия внешних контуров единства пангерманоморфного ареала ставит перед исторически ответственной частью интеллектуально-полноценных страт ингерманландского субэтноса задачу реинтеграции подлинно германских элементов на основании ахронического образа немецкости, взятой per se...»
— Тоись, значит, конец, — у старичка театрально заколыхались руки, — совсем, значит, скоро... Райхсраум-то ихний того, сдуется, стало быть... Прямо вот так и пишет... С ума сойти...
Власов напрягся: театральные приёмчики старичка ему не понравилась.
— С чего бы это вдруг? — не слишком дружелюбно спросил он.
— Да тут же всё написано, — старичок продолжал тыкать пальцем в книгу, — всё разобрано... Дмитрий Сергеевич — он знает... Вы, я извиняюсь, у нас новенький, — покровительственно добавил он, — нет-нет, не спорьте, я вижу... — Власов и не думал спорить, но старичок, азартно тыча пальцем в буквы, всё напирал на него: — Так вы сначала первые труды его почитайте, ранние, они вам попроще будут, подоступнее... а это уже для тех, кто понимает...
Власов и в самом деле понял. Похоже, почтенный академик, пользуясь попустительством российских властей, издаёт под видом научной литературы книги с политическими намёками, понятными тем, кто навострился читать эту белиберду и знает, как на их птичьем языке называются те или иные вещи. Типично для сект и преступных сообществ. Фридрих вспомнил мерзкий говорок дуфанов и скривился.
— Это, значит, всё уже, — старичка буквально распирало от возбуждения, — На годы счёт пошёл, а то на месяцы... Вот же, видите? — жёлтый ноготь уткнулся в строчку «...ожидаемая и заметная уже в пределах ближнего социально-очерченного временного горизонта».
