— Да... — бросил в трубку Мюрат, всё продолжая жестикулировать, — нет... нет... нет, не сейчас... нет, рано... Пока не приближайтесь... Когда я буду, дам команду, — наконец, скомандовал он, нажал отбой и утопил машинку в кармане.
— Здравствуйте, Лев Фредерикович, извините, что сразу не поздоровался, — нашёлся он, слегка кланяясь старичку.
Старичок чуть не взлетел в воздух — так энергично замахал он руками.
— Нет, ну что вы, ну какие извинения! Я так... я просто... подошёл, можно сказать... вы же человек деловой, у вас каждая минутка расписана, а мы тут с боку припёка...
— Голос разума негромок, но его невозможно заставить замолчать. Это сказал великий Фройд... — донеслось до Власова очередное лихачёвское высказывание.
На слове «Фройд» старикан поперхнулся и громко икнул. Власов мысленно пожелал ему подавиться.
— Вы, Мюрат Александрович, не слышали насчёт сегодняшнего? — продолжал старичок. — Говорят, что Фрау-то перед отъездом...
— Да, слышал, — буркнул Гельман с таким видом, как будто его собеседник ляпнул что-то не вполне приличное. — Извините, Лев Фредерикович, у меня разговор...
Лихачёв тем временем справился с кашлем и начал было цитировать Гёте, но сбился в цитате и снова закашлялся, на сей раз довольно-таки ненатурально. Власов решил, что академик просто забыл слова.
— Так вы, значит, не слышали, — нёс своё словоохотливый старикан, — сегодня Фрау даёт прощальный ужин, перед самым отъездом, значит... в самом Фонде и накроют...
Гельман посмотрел на Льва Фредериковича, как солдат на вошь — с бессильной злобой.
Старичок, как назло, в этот момент вытянул шею, пытаясь рассмотреть своего обожаемого кумира, который как раз повысил голос и вещал что-то о единстве цивилизованного мира.
— Так мы идём? — почти невежливо спросил Гельман, явно намереваясь как можно скорее отцепиться от слишком словоохотливого Льва Фредериковича.
Власов чуть было не ответил «да», но почему-то заколебался.
Лев Фредерикович тем временем сделал полшажка в сторону книжной полки и потянулся за какой-то книжкой. Книжка была высоко, маленький старичок не мог её достать.
Власов невольно перевёл взгляд на забавного человечка и вздрогнул. Скрюченные старческие пальцы на мгновение сложились вполне определённым образом.
Это был старый условный жест Управления, не использующийся уже лет тридцать. Власов сталкивался с ним, когда по служебным надобностям изучал документы, связанные с Фолшпилем. Насколько он помнил этот знак, он означал «нет».
Раздумывать было некогда.
— Знаете, я только что вспомнил, — сказал Фридрих, — у меня ещё остались кое-какие дела в городе. Извините, но я вынужден...
Гельман взялся за дужку своих роскошным тёмных очков, как будто собирался их снять, но передумал.
— Я запамятовал, — сказал он голосом, в котором не слышалось даже намёка на извинение или сожаление, — сегодня в помещении Фонда проводится нечто вроде прощального ужина с Фрау. Мероприятие скорее кулуарное, но... — он ловким жестом извлёк из кармана сложенную вдвое плотную бумагу. — Адрес здесь. Там и поговорим. Извините, у меня тоже дела, не прощаюсь, до встречи, — последнее он произносил уже на ходу, скрываясь где-то за полками.
В этот момент раздались аплодисменты: похоже, Лихачёв закончил свою речь.
Власов обернулся, рассчитывая застать хотя бы Льва Фредериковича, но увидел только его спину: странному старикану что-то срочно понадобилось в глубине магазина.
Фридрих вздохнул и пошёл к кассе. Книжку Лихачёва всё-таки следовало купить.
Как выяснилось, он чуть было не упустил момент. Ему достался последний экземпляр, с некрасивой вмятиной на обложке и торчащей из корешка длинной, твёрдой от клея, ниткой.
Власов всё-таки взял его: в конце концов, это сувенир. Он будет неплохо смотреться на полке его кабинета на Принц-Альбрехтштрассе, где-нибудь среди польских антидойчских брошюр и зелёных книжечек с призывами к истреблению мунафиков и кафиров.
Власов медленно шёл по Дворцовой площади. В руке мешался зелёный пакет из книжного магазина с сочинением академика.
Капризное буржское небо неожиданно развиднелось. Вместо обычной серой хмари открылась холодная голубизна, в которой не ощущалось ничего воздушного — она была блестящей и гладкой, пресловутая «небесная твердь». Впечатление было такое, как будто город накрыли огромным выпуклым стеклом.
Площадь была почти пуста, что подчёркивало её размеры. Колонна с ангелом наверху была покрыта лёгкой изморозью.
Слева Власов мог бы видеть желтый фасад бывшего Генерального штаба, справа — зелёные стены знаменитого дворца. Но ему не хотелось смотреть по сторонам.
Фридрих поднял голову. Чёрный ангел с печальным лицом стоял высоко в твёрдом небе, отчаянно сжимая в руках тонкий бесполезный крест.
