Власов ещё раз заглянул в книжку, немного подумал и решил, что, судя по всему, «внешним контуром единства пангерманоморфного ареала» на лихачёвском птичьем языке именовался Райхсраум. Оставалось понять, кто подразумевался под «исторически ответственной частью интеллектуально-полноценных страт ингерманландского субэтноса», помимо самого Лихачёва и его окружения. Вряд ли эти возомнившие о себе старпёры справятся с какой бы то ни было практической задачей, включая «реинтеграцию подлинно германских элементов», что бы у них под этим ни подразумевалось...
Фридрих недовольно тряхнул головой: похоже, под впечатлением от местной атмосферы он стал делать ошибки, недостойные даже начинающего аналитика. В конце концов, эта лавочка собрала вокруг себя известное количество приверженцев. Он с сомнением покосился на восторженного старичка и снова себя одёрнул: когда речь идёт о политике, даже самые жалкие людишки могут быть использованы для каких-нибудь надобностей. В конце концов, если этого трясуна обмотать поясом со взрывчаткой... Власов невольно улыбнулся: уж больно забавной получилась картинка.
— Сами, сами идут! — каркнула давешняя старуха. Все загалдели так, что у Власова зазвенело в ушах.
Двое молодых людей вынесли стол и два стула, после чего встали по бокам стола, наподобие почётного караула. Выглядело это, как и всё происходящее, довольно нелепо, но Власов отметил про себя, что, судя по рисунку движений, эти комичные с виду охранники всё-таки прошли какую-то подготовку.
Собравшиеся люди потянулись поближе к месту действия. Власов, наоборот, отошёл подальше, к полкам, чтобы не тереться среди этих неопрятных людей.
Наконец открылась дверь и появился Лихачёв.
Власов был знаком с внешностью этого странного человека только по фотографиям. Вживую его внешность не преподнесла никаких неожиданностей. Высокий, очень худой, с длинным лицом, которые некоторые почему-то называли «породистым». Одет в дорогой серый костюм — судя по всему, не покупной, а пошитый у хорошего портного. Вместо галстука и белой рубашки — водолазка кремового цвета (видимо, символизирующая свободомыслие: Власов читал в каком-то отчёте, что в России оппозиционные интеллигенты не носят галстуки, считая их «казённой одеждой функционеров»). Глаза у академика были как у больной птицы — как будто подёрнутые какой-то плёнкой. Яйцевидную лысину обрамлял встопорщенный белый пух.
Он кое-как устроился за столом и сделал слабый приветственный жест рукой. Тут же рядом с ним появился бокал и маленькая бутылочка с нидерзельтерской водой.
Стало тихо. Слышно было, как охранник наливает старику воду в стакан.
В полной тишине Лихачёв сделал два глотка.
— Друзья-а, — голос у него оказался неожиданно ясный и чёткий, хотя и не без стариковского подблеивания на ударных гласных, — я рад вас всех видеть... живыми и здоровыми, — со значением добавил он.
— Простите меня-а, но я не буду много говорить о своей книге, — продолжал Лихачёв, — тем более, что у меня есть более важные новости. Мы добились маленькой, но существенной побе-е-ды, — тут его голос дал козла особенно заметно, так что Власов невольно улыбнулся, — моя-а супруга Лени получила возможность завершить курс лече-е-ния в свободной стране-е-е...
Общество одобрительно зашумело. Власов же отметил про себя это «мы». Интересно, кого он имеет в виду: всех присутствующих, своё ближайшее окружение или лично себя?
— Но мы не должны... — старичок закашлялся, снова принялся пить воду. — Мы не должны-ы испытывать никаких иллюзий по этому поводу. Это лишь временная поблажка, вырванная дорогой ценой, — он со значением повёл очами.
Общество снова зашумело, на этот раз неодобрительно. Фридрих же подумал, что несколько дней диеты, — либеральные издания, впрочем, называли это «продолжительной голодовкой», — вряд ли так уж повредили здоровью академика.
— Сейчас, перед теми суровыми испыта-а-аньями, которые готовит нам исто-ория... — продолжил свои ламентации Лихачёв.
Власов настроился было слушать, но тут его мягко тронули за плечо.
Он резко обернулся и увидел белое лицо, окаймлённое аккуратной чёрной бородкой с бакенбардами. Половину лица закрывали огромные тёмные очки.
Лицо было знакомым: Власов совсем недавно видел его в соответствующем досье. Там этот человек значился как Мюрат Гельман, специалист по современному искусству.
— Извините за беспокойство, — человек с белым лицом неприятно улыбнулся, показав меленькие квадратные зубки, явно работа стоматолога, механически отметил Фридрих, — я так думаю, вы обо мне немного слышали. Меня зовут Гельман, Мюрат Гельман, консультант, очень приятно, — он выловил в воздухе руку Власова и с усилием пожал её.
Власов подавил вспыхнувшее было раздражение: он не любил рукопожатий вообще, и уж тем более неприятно было ручкаться с этим человеком. Ограничился тем, что с усилием выдернул руку у чрезмерно общительного консультанта.
— Фридрих Власов, — представился он.
