— Кто ж их любит, — скривился Калиновский. Власов внутренне подобрался: в потешном говорке старика проскользнуло что-то очень личное и очень злое. Юдофоб? К тому же участие в Фолшпиле... н-да, может быть, всё соперничество с Гельманом объясняется этим?
— Да знаете как у нас говорят — «стерпится-слюбится», — продолжал Лев Фредерикович. — Ходят, ходят слухи...
— Слухи — это слухи, — отпарировал Фридрих. — Я, например, ничего не знаю о связях Гельмана с ДГБ. И даже если бы они были — ничего дурного я в этом не вижу. Сотрудничество с государством укрепляет государство. Вы против укрепления государства?
— Разве я что-то сказал о ДГБ? — хитро прищурился старичок. — Говорил же я вам: персонально на Петра Иваныча работает. То есть в данном случае на Филиппа Денисыча. Если угодно, личный консультант. Конечно, это не афишируется...
— Бобков себя демонизирует, — усмехнулся Власов. — Если верить слухам, он лично завербовал всех российских деятелей искусства. Включая вашего Президента.
— Михалкова-то? А что, вполне может быть. Ну да я не о том. Ситуация такова, что вам кое-что нужно — и мы можем вам это дать. Разумеется, не за красивые глаза. Я не уполномочен ставить вам условия, да и вообще говорить на эту тему, но хочу предупредить: Гельман в этом деле лицо заинтересованное, причём не только лично, но и со стороны своего покровителя. Сейчас он приложит все усилия, чтобы расстроить намечающееся соглашение. Или переключить все контакты на себя. Не хотелось бы... Да, вам он ведь передал...
Мимо столика пробежал официант-калмык, на этот раз без подноса. Поравнявшись со столиком, он затормозил, тронул старика за плечо, наклонился и что-то ему сказал — очень тихо, так что Власов не расслышал. Власову показалось, что старик кивнул, но спина официанта мешала.
— Простите великодушно, — сказал Лев Фредерикович, когда официант скрылся в какой-то служебной двери. — У меня, кажется, срочные дела. Не прощаюсь, сегодня ещё увидимся... На ужине будет интересно. Непременно, непременно вам надо быть, — последние слова он договаривал, уже вставая.
Фридрих проследил его путь взглядом. Старик не воспользовался обычным выходом, а юркнул в ту же дверь, что и официант.
Власов вздохнул. Позвал официанта, — на сей раз в арабском костюме, — и попросил счёт, закономерно рассудив, что Гельман расплатился лишь за себя. Фридриху не хотелось здесь оставаться.
Официант вернулся немного сконфуженный.
— Извините, — сказал он, — всё оплачено.
— Кем? — поинтересовался Власов.
— Не знаю, — официант сделал каменную физиономию. — А это вам лично, — сказал он, протягивая пластиковый прямоугольник. — Вы теперь почётный член нашего клуба. Подарок от владельцев, — со значением добавил он.
Власов покрутил в пальцах карточку. Она оказалась именной: на ней были выбиты его имя и фамилия. В левом нижнем углу чернела подпись Фрау.
На улице было непонятно что — то ли погода поворачивала на настоящие заморозки, за минусовую отметку термометра, то ли просто воздух ещё не прогрелся.
Вдоль улицы разом протянуло холодом, потом ещё и ещё. Фишер поёжился и поднял воротник пальто.
Он стоял, прислонившись спиной к дощатой летней веранде кафешки с пошлым названием «Pigeon sauvage». Сейчас веранда была пуста: посетители, если таковые и были в этот час, грелись внутри. Можно было, в принципе, зайти. Что там внутри, он знал и так. Он провёл достаточно времени в кройцбергских забегаловках, чтобы досконально изучить их нехитрое устройство: три-четыре пластиковых столика, барная стойка, средней симпатичности девушка из восточных областей, полячка или украинка. В меню обязательно присутствует польская водка, чешское пиво, кровяная колбаса и какое-нибудь несвежее мясо с варёной капустой. Господин Йошка Фишер предпочитал заведения другого класса. Увы, главный редактор и фактический издатель единственной свободной газеты в Райхе должен беречь, как зеницу ока, репутацию бунтаря и отщепенца. К тому же большая часть людей, нужных для дела, обитает именно в Кройцберге.
Он выудил из кармана пальто целленхёрер. Французик не звонил. Плохо. Может быть, у него это... неприятности? Вроде бы не должно быть. Во всяком случае, если бы они что-то заподозрили... а они должны, просто обязаны подозревать, проверять, и прежде всего родственников и работодателей, семья и работа — ближайший круг, они вцепятся и будут трепать, трепать, трепать, эти холёные дойчские овчарки с их хвалёным нюхом на недозволенное... А ведь Жорж может наделать глупостей.
Ладони в перчатках слегка вспотели. Ощущение было неприятное, но перчатки снимать он не стал — мокрые руки на ветру замёрзнут сразу.
