— Ах, боже мой, ну не будем делать вид, что мы ничего не понимаем. Разумеется, я имел в виду не вас лично. Вы, вы все, то есть ваша контора, и всё то, что за ней стоит, что она защищает... или думает, что защищает. На самом деле ни черта она не может защитить, и вы скоро в этом убедитесь...
— Вы так в этом уверены? — иронически осведомился Власов. — Может, вам и подробности известны?
— Да полноте, вы и сами в этом уверены, только не признаётесь. Вся нацистская пропаганда основана на страхе перед будущим, вы не умеете и не желаете видеть перспективу. Простой пример, — зачастил Гельман, видя, что Власов собирается перебить, — эти ваши Три Портрета. Вы говорите о «тысячелетнем Райхе» — или теперь уже и не о тысячелетнем, вроде вы намерены существовать еще дольше? — и в то же время вводите этот совершенно нелепый обычай. Ну хорошо, сейчас портретов три, бог троицу любит, а дальше? Хоть кому-то в вашем Министерстве Пропаганды пришло в голову задуматься, как будет выглядеть кабинет среднего имперского чиновника через тысячу лет? Куда девать всю скопившуюся к тому времени галерею? Но мы говорили о деньгах. Так вот, недавно мой партнёр из Милана сказал, что рынок Пикассо стоит сейчас восемьдесят миллиардов долларов. Того самого Пикассо, которого вы, нацисты, называли дегенератом. Или Энди Уорхолл, его творчество стоит двадцать миллиардов. Я, пожалуй, ещё выпью.
Фридрих, прищурившись, смотрел на раздухарившегося галерейщика.
— И к чему все эти цифры? — наконец спросил он.
— К тому, — Гельман позволил себе добавить в голос немного раздражения, — что вещь, которая вам кажется грошовой, может при правильном менеджировании процесса стать дорогой.
— Какое отношение это имеет к искусству? — тем же тоном поинтересовался Власов.
— А разве это не искусство — взять тряпку, на которой что-то намалёвано, и в результате сложной работы сделать её бесценной? Искусство сейчас создаётся не в мастерских, Власов, оно теперь начинается как раз там, где кончается мастерская. Более того, мастерская всё больше мешает художнику. Знаете, был такой русский поэт, Маяковский, он сейчас забыт, потому что сотрудничал с большевиками, боже мой, кто же с ними тогда не сотрудничал, между прочим, Ахматова тоже, просто об этом сейчас не пишут... ну так вот, этот Маяковский написал однажды очень удачную строку: «Улицы — наши кисти! Площади — наши палитры!» Понимаете? И когда тупые полицаи разрушают творение искусства, меня это бесит!
— Это вы про площадь? — решил выяснить всё до конца Власов.
— И про это тоже. Ну кому придёт в голову арестовывать художника, нарисовавшего, скажем, сцену убийства? Никому. А когда современные художники пишут картину своими телами, это считается хулиганством... или что им там в голову взбредёт. Наверное, политика. Они всегда озабочены политикой, хотя в ней ничего не понимают.
— А вы понимаете? — вставил своё Фридрих. Ему уже начал надоедать этот разговор.
— Да! Я понимаю в политике, в настоящей политике. Потому что политика — это не наука, так думают дураки. Это искусство! А в искусстве я, смею заметить, разбираюсь... В сущности говоря, нашу маленькую «Ингерманландию» тоже можно рассматривать как произведение современного искусства. Как художественный проект. И одновременно как проект политический. Ведь им руководят люди, профессионально занимающиеся именно искусством...
— Вы имеете в виду академика? — поднял бровь Власов.
— Дмитрий Сергеевич, — ухмыльнулся галерейщик, — милейший человек, очень его люблю. Его можно считать нашим лучшим произведением. Человек-акция, если вы понимаете, о чём я. Но я говорю о руководстве... точнее, о режиссуре этого спектакля. У любого спектакля есть режиссёр. И если вы хотите внести изменения в сценарий пьесы, нужно разговаривать об этом с режиссёром, а не с актёрами. Бессмысленно уговаривать театрального Отелло не убивать Дездемону. Он выслушает вас и продолжит озвучивать свою роль. Но если вы обратитесь к режиссёру с достаточно вескими аргументами, он может вмешаться в текст и сделать финал, скажем, не столь однозначным...
— Предпочитаю классику, — заметил Власов.
— Ой, не надо вот этого, — поморщился Гельман, — мы с вами деловые люди и прекрасно понимаем, о чём идёт речь. Вас послали сюда для переговоров, не так ли? Так давайте откроем карты. Насколько мне известно, ваше руководство...
Валяющийся на столе целленхёрер ожил, затрезвонил. Мюрат подхватил его и раздражённо рявкнул в трубку — «Я занят! Я на переговорах!»
В этот момент — как-то сразу, стремительно, с двух сторон — у столика появились люди в полицейской форме. В клубной обстановке они смотрелись совершенно неуместно.
Гельман, однако, не удивился.
— Ну что, — сказал он, растянув губы в презрительной усмешке, — по мою душу пришли?
— Вы — Мюрат Гельман? — поинтересовался один из полицейских, видимо, старший.
