– Не про любовь, а про предательство, закамуфлированное под любовь. Именно в этом заключается вся назидательная сила этого стиха. Страшно, когда пробравшаяся к самому твоему сердцу змея предает твою любовь. Но гораздо страшнее, если такая змея предаст Германию. Особенно в обстановке войны. Я чувствую, что должен раскрыть вам важнейшую тайну.
«Я дам ему еще ровно минуту. Одну минуту. А потом прикажу вытолкать за дверь», – решил криминальный советник.
– Поэты – очень нежные, предельно ранимые и очень доверчивые существа. И когда им обещают помощь, они становятся благодарными и ласковыми, как воск. Так случилось и со мной, когда мне предложили организовать свой поэтический вечер в Загребе…
«Осталось полминуты», – подумал Хельм и почувствовал, как невольно сжались его кулаки. Наверное, он даже вытолкает поэта сам, не прибегая к помощи подчиненных.
– И когда ко мне пришла эта русская, прикрывавшаяся своим отцом, полковником императорской русской армии, я не выдержал – расчувствовался, размяк, поплыл. А сейчас я думаю: не организовала ли она тот вечер специально для того, чтобы убить посла Каше? Помните, как в тот же день в Загребе взорвался начиненный динамитом автобус? Не должен ли был стать его жертвой именно Каше, которого заманивала на мой поэтический вечер эта русская? Я мучаюсь каждый день с тех пор, как это произошло – и вот я перед вами, сижу и изливаю свое сердце, свою душу.
Когда фон Ромберг, пятясь, наконец покинул его кабинет, Ганс Хельм откинулся на спинку кресла и принялся массировать виски.
От болтовни этого идиота у него разболелась голова. А какие отвратительные манеры… К тому же он просто сумасшедший. Все, что он наговорил про эту Диану Благоевич, гроша ломаного не стоит. Поэтический вечер фон Ромберга начался и закончился без всяких происшествий, несмотря на то, что Каше выступал на нем довольно долго и все время находился в гуще людей. Если бы его хотели убить – то и убили бы. Взрыв в тот вечер действительно произошел, но далеко и от посольства, и от тех мест, где обычно ездил посол. В ходе облав и арестов, произведенных сразу после взрыва, такая гипотеза и в самом деле выдвигалась, но не в качестве приоритетной версии и своего подтверждения так и не нашла. Хотя аресты были массовыми, а пытки во время допросов – довольно жестокими. Усташей несколько раз даже пришлось останавливать, хватать за руки – слишком много людей умерло во время допросов. А Хельм знал по опыту, что именно пытки – самый верный и надежный способ выяснить истину. И уж если они ничего не показали… Никакая болтовня никакого фон Ромберга не идет ни в какое сравнение с дыбой или вливанием горячей воды в рот через воронку и тем более с прикладыванием к телу раскаленного утюга.
К тому же Ганс Хельм прекрасно помнил эту женщину, Диану Благоевич, недавно приходившую к нему на прием. Слегка экзальтированная, нагловатая, напористая – как, впрочем, и все стоматологи. Но он бы сразу почувствовал, что с ней что-то не так, если бы она была связана с партизанами или тем более – как утверждал фон Ромберг – была советской шпионкой. Он гордился своим безошибочным чутьем, и знал, что оно всегда срабатывает, как высокоточный радар. Кстати, именно Зигфрид Каше, которого она якобы хотела убить, и настоял на том, чтобы выдать ей визу. Так что и здесь ничего не сходится.
Хельм провел рукой по лицу. Головная боль не проходила. Лучше всего забыть об этом докучливом идиоте фон Ромберге, забыть обо всем, что он наговорил.
Он собирался сделать это, но вдруг подумал: а что, если болтливый фон Ромберг, не получив ответа, не выдержит и поделится своими подозрениями еще с кем-нибудь? Такой негодяй без мыла в одно место влезет… Он может попытаться связаться с людьми из абвера, может выйти на окружение генерала Глейзе-Хорстенау, представлявшего в Хорватии немецкий вермахт. И тогда с той стороны могут последовать вопросы: а почему Ганс Хельм никак не отреагировал на данные фон Ромберга и ничего не сделал? Задать такие вопросы может каждый глубокомысленный дурак, надевший на голову фуражку с германским орлом, а отвечать на них придется ему.
Хельм стиснул зубы. Да, будет лучше все-таки провести проверку. Пусть даже формальную. Главное, чтобы следы на бумаге остались. И чтобы он мог ткнуть этой бумагой в рожу любому, кто посмеет обвинить его в недостатке бдительности или внимания. А чтобы лично он не нес всю ответственность за это идиотское дело, лучше поручить проверку кому-то другому. Чья подпись и будет стоять под документами. И тогда уже никто не сможет под него подкопаться. Никто и никогда.
Чувствуя, как его головная боль все усиливается, несмотря на массаж, Хельм снял трубку телефона и вызвал штурмбаннфюрера СС Генриха Фишера. Фишер был одним из офицеров, отвечавших за взаимодействие с усташской полицией. Пожалуй, даже самым способным из них. В его руки и надо было передать все карты. Как ни цинично это звучало.
