29 августа 1926 года стихи опубликовали в «Комсомольской правде» – и дело пошло. Это было Событие. Удивительно: при жизни Маяковского, через год после смерти Есенина, «Гренада» стала главным стихотворным позывным первого советского поколения. Кто бы еще написал так заразительно, с таким романтическим зарядом? Понадобился мудрый и наивный, юношеский дар Светлова. Эти стихи стали гимном антифашистского движения. Их декламировали и пели в концлагерях, во время всех восстаний. В 1930‑е песню на эти стихи написал Константин Листов, ее исполнил Леонид Утесов со своим джазом. Потом композиторы не раз перекладывали «Гренаду» на музыку. Но самым известным оказался вариант профессора МИСиСа и маэстро авторской песни Виктора Берковского, который прозвучал в 1958 году, еще при жизни Светлова. На эту мелодию «Гренаду» снова запела вся страна – и до сих пор поет. О «Гренаде» можно сказать беспредельно банально – вечно юная. Но мне, признаться, ближе вариант Утесова. Быть может, потому, что там нет сомнений: Утесов хорошо знал Светлова, знал, что такое «Трава молодая – степной малахит». Но – что уж тут спорить…
А в 1926‑м Маяковский даже читал «Гренаду» наизусть на своих вечерах. И говорил молодому поэту: «Светлов! Что бы я ни написал, всё равно все возвращаются к моему «Облаку в штанах». Боюсь, что с вами и с вашей «Гренадой» произойдёт то же самое». Отчасти он оказался прав, хотя Светлов написал еще несколько всенародно известных стихотворений и песен. Достаточно вспомнить «Каховку», «Маленького барабанщика» или «Итальянца». «Я не знаю, где граница между пламенем и дымом, я не знаю, где граница меж подругой и любимой», – это тоже очень многие знали наизусть.
А как изящно выстроена композиция «Большой дороги»! Она начинается как картинка из далекого денисдавыдовского прошлого:
И вдруг, как в кино, мы переносимся во времена Светлова, на его военную дорогу:
Это его интересовало, задевало – сходства и различия между походами разных веков. И получилось стихотворение с неожиданной развязкой.
Его десятилетиями называли комсомольским поэтом. Это, как выяснилось, давало Светлову индульгенцию, он мог держаться более-менее вольно, хотя несколько его друзей пострадали за «троцкизм» (и не только за мнимый), а светловская пьеса о коллективизации не понравилась Сталину, да и доносы о его крамольных разговорах поступали на Лубянку нередко. Но выручал «мой задумчивый, мой светлый комсомол». И все-таки трудно было скрыть обиду: вечно существовать на отведенной ему полочке не хотелось. Светлов подчас посмеивался над своей «комсомолией», а в душе, судя по всему, нередко раздражался. Да, они ворвались в поэзию плеядой. и у Светлова было немало общего, например, с Иосифом Уткиным. И все-таки у него с юности был свой голос, ни на кого не похожий. А получилось, что постарел, а всё – комсомолец. Хотя стихи о молодых героях Гражданской войны ему удавались: получалась грациозная героика. Всегда – с довеском веселого жизнелюбия, от которого мы еще сильнее сопереживаем павшим героям. Помните?
В годы Великой Отечественной он снова не остался в стороне от сражений. Вместе с политотделом танкового корпуса дошел до Берлина. Дважды его награждали орденом Красной Звезды, которым военкоров удостаивали не за стихи или репортажи, а за настоящую боевую доблесть. Как-никак, для него это была не первая война.
