Все подходы к королевскому дворцу были заняты великим множеством вооруженных и невооруженных людей, и марсельцы первыми пошли на штурм дворца.
Отряды национальной гвардии разбежались, и только швейцарцы открыли с большой входной лестницы ураганный огонь. Потеряв чуть ли не половину товарищей, марсельцы завладели лестницей и разорвали на куски королевских защитников.
Людовик с расширенными от ужаса глазами наблюдал из своего окна за страшной расправой. Король был настолько испуган, что на какое-то время потерял дар речи. Настроенная более решительно Мария-Антуанетта вложила ему в руки пистолет и потребовала проявить крепость духа.
Но… не тут-то было… Слишком свежа была в Людовике память о двадцатом июня и велик страх перед не знавшей пощады толпой. И он уже догадывался, что на этот раз его не спасет никто! Впрочем, как это не никто? А Законодательное собрание? Оно столько раз брало его под свою защиту, и он поспешил к так заботливо охранявшим его до сих пор депутатам.
Возможно, впервые в своей жизни дворяне увидели истинное лицо того самого повелителя Франции, чью драгоценную жизнь им надлежало защищать до последней капли крови. И многие из них, стыдясь самих себя, отводили глаза от пробегавшего мимо них толстого человека с побледневшим лицом и расширенными от ужаса глазами.
Вслед за королем в собрание ворвались восставшие парижане. Ведущий заседание Верньо потребовал очистить помещение, но, завидев направленные на него ружья, тут же предложил низложить короля и созвать национальный Конвент. В четыре часа все было кончено, тысячалетняя монархия пала и Франция стала республикой.
Революция победила, но Буонапарте было грустно. Его угнетала совершенно ему непонятная нерешительность короля. Чтобы разогнать всю эту чернь, было достаточно пустить в ход всего несколько пушек… А как эта обнаглевшая сволочь издевалась над дворцовыми офицерами?
Да что там говорить, сегодня он лишний раз убедился в том, что при всей своей силе и притягательности революция являла собой не только очищение и переходный период между двумя формами государственности, но и хаос.
Подивило молодого офицера и то, что никто из руководителей партий в этот исторический для всей Франции день так и не появился ни на улицах, ни в самом дворце.
Да и откуда ему было знать, что в этот решающий для страны час Дантон спал у Камилла Демулена, Марат прятался в погребе, а Робеспьер намеренно остался в стороне от народа, которого он никогда не понимал и всегда боялся.
Барбару отклонил честь повести в бой марсельцев, и только уже знакомый ему мясник Лежандр и пивовар Сантерр проявили себя в полном блеске. Но даже ему не могло придти в голову, что пройдет всего три года и тот же самый Сантерр окажет тринадцатого вандемьера неоценимую услугу ему самому, а несколько лет спустя он по распоряжению первого консула будет восстановлен в генеральском звании, полученном им в революционной армии.
В одном из переулков внимание Наполеоне привлек одетый в залитое кровью и явно с чужого плеча гражданское платье молодой человек лет двадцати пяти, сражавшийся сразу с тремя марсельцами.
— Южане, — обратился Буонапарте к марсельцам, — давайте проявим в честь нашей великой победы человеколюбие и пощадим этого человека!
Один из республиканцев, молодой парень с грозно закрученными вверх усами, недовольно взглянул на него. При штурме Тюильри у него погиб брат, и он был настроен весьма решительно.
— Ты за республику? — спросил он, окинув подозрительным взглядом офицерский мундир подпоручика.
— Конечно! — кивнул тот.
— Так какого черта, — вспылил марселец, — ты вступаешься за эту роялистскую сволочь, вместо того, чтобы помочь нам! А если не хочешь помогать, — грозно сверкнул он глазами, — то проваливай отсюда, пока цел!
Закончив свой монолог, он с еще большим ожесточением набросился на свою жертву. Однако Буонапарте не пожелал оставаться безучастным наблюдателем, копившееся в нем раздражение против бунтующей черни требовало выхода, и, выхватив шпагу, он бросился на марсельцев. И хотя ему пришлось сражаться сразу с двумя противниками, он не боялся их. После де Солея они казались ему детьми, которые впервые вщяли в руки оружие.
Очень скоро он дал им понять, что, помимо классовой ненависти, надо обладать и необходиым для этого дела умением. Он не собирался никого убивать, но в конце концов ему все же пришлось ранить того самого марсельца, который посоветовал ему убираться. И когда тот упал на мостовую, оба его приятеля пустились наутек.
Буонапарте взглянул на бледного от потерянной крови офицера.
— Вы можете идти? — спросил он.
— Да, — кивнул раненый, — благодарю вас…
Вечером Париж праздновал победу, и кипевшая в нем еще с утра ненависть уступила место безудержному веселью. Танцевали повсюду, — на улицах, в кафе, в домах и театрах и даже на развалинах Бастилии. Самое унылое и страшное место в Париже огласилось звуками скрипок и веселыми криками.
