Он покинет город, превратившийся в пепел, и наступит гибель его армии. Не имея ни хлеба, ни воды, его войска подвергнутся действию такого страшного холода, что две трети его армии погибнут, а половина оставшихся в живых никогда больше не вернется под его начальство. Тогда великий муж, покинутый изменившими ему друзьями, окажется в положении защищающегося и будет тесним даже в своей собственной столице великими европейскими народами. Вместо него будут восстановлены в своих правах короли старинной крови Капетингов.
Он же, приговоренный к изгнанию, пробудет одиннадцать месяцев на том самом месте, где родился и откуда вышел; его будут окружать свита, друзья и солдаты, число которых некогда было семь раз семижды два раза больше. Через одиннадцать месяцев он и его сторонники войдут на корабль и станут снова на землю кельтской Франции. И он вступит в большой город, где восседал король старинной крови Капетингов, который обратится в бегство, унося с собой знаки королевского достоинства.
Возвратясь в свою прежнюю империю, он даст народу прекрасные законы. Тогда его снова прогонит тройной союз европейских народов, после трех с третью лун, и снова посадят на место короля старинной крови Капетингов. И его сочтут умершим как народ, так и солдаты, которые на этот раз, против своей воли, останутся дома. Кельты и французы снова станут поедать друг друга, как тигры и волки.
Кровь старинного короля Капетингов будет вечной причиной самых черных измен. Злые будут обмануты и будут уничтожены огнем, и еще огнем. Эмблема французского королевского дома лиля будет существовать, но последние остатки старинной крови будут вечно в опасности. Тогда они станут биться между собою.
Тогда к великому городу подойдет молодой воин. У него на гербе будет петух и лев. И пика будет ему дана великим принцем Востока. Ему чудесным образом поможет воинственный народ бельгийской Франции, который соединится с народом Парижа, чтобы положить конец смуте, успокоить солдат и покрыть все оливковыми ветвями.
Они будут сражаться с такой славой в продолжение семи раз семи лун, что тройной союз европейских народов в ужасе и с криками и слезами предложит своих сыновей в качестве заложников, и сами тогда введут у себя законы совершенные, справедливые и любимые всеми.
Тогда мир просуществует двадцать пять лун. Сена, покрасневшая от крови бесчисленных битв, разольется по стране развалин и чумы. Появятся новые смуты от других сеятелей.
Но их прогонит из дворца королей доблестный муж, и после этого он будет признан всей Францией, всеми великими нациями и его нацией — матерью. И он сохранит последние остатки старинной крови Капетингов, чтобы управлять судьбами мира. Он будет выслушивать руководящие советы всей нации и всего народа. Он положит основание плоду, которому не будет конца, и умрет…»
В 1804 году генеральный секретарь парижской коммуны Франсуа де Метц найдет в библиотеке бенедиктинских монахов манускрипт Оливатиуса. Он снимет с него копию, обозначит 1793 годом, а после коронации Наполеона вручит ее новоявленному императору. Тот прочитает его Жозефине, а когда она спросит его мнение, он скажет:
— Предсказатели всегда говорят то, что хотят от них слышать. Но это пророчество сильно меня изумляет…
Однако по возвращении с острова Эльбы император посмотрит на предсказание Оливариуса совсем другими глазами.
Но все это будет потом, а пока… перед будущим владыкой мира снова встал вопрос: на что ему жить. У него оставалось всего несколько франков, и когда Жанетта явилась к нему за очередной мздой, молодой офицер, смирив гордыню, отправился к госпоже Пермон. Больше ему надеяться было не на кого. Впрочем, на этот раз он шел к ней не только за деньгами.
Как и всегда, та встретила его в высшей степени радушно и усадила обедать. А когда обед закончился, гость выдал такое, что поразило его благодетельницу самым неприятным образом. Окинув все еще прекрасное лицо подруги своей матери внимательным взглядом, он совершенно неожиданно для нее спросил:
— А почему бы вам не выйти за меня замуж?
От изумления та чуть было не выронила из рук чашку с чаем и вопросительно взглянула на Наполеоне, полагая, что тот шутит. Но тот был серьезен как никогда.
— Почему вас удивляет мое предложение? — спросил он с таким недоумением, словно беседовал со своей сверстницей, а не с женщиной, которая была ровесницей его матери. — Ведь вы же знаете, что я давно люблю вас…
Пермон покачала головой. Да, это она знала еще со времени их первого знакомства, и ее уже тогда смущал тот далеко не приятельский взгляд, каким молодой человек смотрел на нее.
Да и какая женщина не распознает влюбленного в нее человека, пусть он будет даже вдвое моложе ее. Но одно дело смотреть на женщину влюбленными глазами и совсем другое предлагать ей руку и сердце.
— А тебя не смущает, — уже без улыбки проговорила госпожа Пермон, так, словно она беседовала с повидавшим виды мужчиной, — разница в годах?
— Нисколько! — покачал головой Наполеоне.
Женщина пожала плечами и, стараясь не обидеть своего гостя, мягко произнесла:
