Мэр Парижа Петион также не имел реальной силы, чтобы остановить убийства. На упрёк Робеспьера он ответил: «Я могу Вам сказать лишь то, что никакие человеческие силы не были в состоянии им помешать».
Даже Коммуна оказалась бессильна остановить сентябрьские убийства, что можно объяснить и тем фактом, что в её составе не было единства, и ряд её членов полностью одобрял происходящие события.
На требования Коммуны, адресованные командующему Национальной Гвардии Сантеру о применении силы для разгона убийц, тот ответил, что тот не может рассчитывать на повиновение своих солдат.
Коммуна смогла только предпринять ряд мер по упорядочиванию и ограничению стихийного террора. Так в четыре часа дня второго сентября Генеральный Совет Коммуны принял постановление о направлении в тюрьмы комиссаров, чтобы те взяли под защиту лиц, заключённых в тюрьмы за долги и другие гражданские проступки.
Большинство населения Парижа равнодушно отнеслось к сентябрьским убийствам. Прямого одобрения не было, но и не было негодования.
Парижане 2–5 сентября продолжали заниматься повседневными делами, не закрывали лавки, работали театры. В качестве примера реакции рядового парижанина можно привести свидетельство современника, передавшего слова своего знакомого, сказанные им жене: «Всё это, без сомнения, слишком печально, но они — заклятые враги, и те, кто освобождает от них родину, спасают жизнь тебе и нашим бедным детям».
Так прошли эти, возможно, самые кровавые дни в столице Франции, и Буонапарте не очень удивился, когда узнал о том, что по примеру Парижа расправы над заключёнными произошли и в других городах Франции, чему способствовал циркуляр наблюдательного комитета Коммуны от 3 сентября.
По одним данным он был подписан Дантоном, по другим — Маратом. В этом циркуляре, направленном в департаменты, говорилось: «Часть жестоких заговорщиков, заключённых в тюрьмах, предана смерти народом.
Этот акт правосудия казался народу необходимым, чтобы путём террора сдержать легионы изменников, укрывшихся в стенах города в момент, когда народ готовился двинуться на врага.
Нет сомнения, что вся нация, после длинного ряда измен, которые привели её на край пропасти, поспешит одобрить эту меру, столь необходимую для общественного спасения…»
В Орлеане толпа разгромила тюрьмы, разграбила дома богатых торговцев. Погибло 10–12 человек. В Версале 9 сентября было совершено нападение на колонну арестованных, которых переводили для суда из Орлеана в Париж. Это были приближённые короля, в том числе несколько бывших министров. Погибло 50 человек.
В Жизоре был убит герцог Ларошфуко. Либерал, один из первых представителей дворянства, перешедших в Генеральных Штатах на сторону третьего сословия, сторонник конституционный монархии и фельян, он был арестован по приказу Коммуны после восстания 10 августа как аристократ и инициатор попытки в июне 1792 года сместить с поста мэра Парижа якобинца Петиона. Он направлялся в Париж и был убит в Жизоре камнем, брошенным одним из убийц в карету, в которой он ехал.
Избивали и убивали офицеров, священников и всех «подозрительных» в тюрьмах в Реймсе, Орне, Кане, Лионе, Витто. Окончательно потерявшее доверие Законодательное собрание объявило о своем роспуске, его сменил высший орган власти Конвент, который и объявил Францию республикой.
Несмотря на все заявления новых властей, Буонапарте нисколько не сомневался в том, что сентябрьские убийства были им выгодны.
Прежде всего, они избавлялись от тех, кто уже завтра мог выдти против них с оружием в руках. Ну и страх, конечно. Теперь все видели, что ждет каждого, кто выступит против революции. Что, в свою очередь говорило, о слабости этих самых революционных властей.
Буонапарте нисколько не сомневался в том, что только слабая власть прибегает в террору. Но, с другой стороны, он не мог и не понимать того, что многие революционные лидеры были сами напуганы кровавой вакаханалией.
По всей видимости, на определенном этапе революции начинали развиваться по своим собственным законам и уже не зависели от воли зетявших их людей. И разве мог тот же самый скромный адвокат Робеспьер знать, во что выльются все эти разговоры о свободе и равенстве? Да, конечно же, нет…
Теперь, когда Революция была спасена, молодой офицер еще больше захотел попасть на Корсику, где, судя по долетавшим до него известиям, разворачивались решающие события. Необходимо было успокоить и родных. Родные боялись за его жизнь и просили как можно скорее вернуться вместе с Марианной, которая находилась в Сен-Сире.
Впрочем, просить его было не надо, он и сам давно уже подумывал о возвращении на Корсику. Оставалось только понять, как это было можно сделать. Конечно, он прекрасно помнил приказ военного министра отправляться свой в полк, стоявший на Мозеле, под начальством Демурье. Но… не спешил. Он искал убодный предлог для возвращения на Корсику и нашел его.
