— Опорочить вашу семью? — удивленно спросил Перальди, глядя на Наполеоне так, словно он впервые увидел его. — Да разве можно опозорить тех, кто давно уже сам позорит себя? Разве это не твой отец предал наше дело и первым поспешил на службу к нашим врагам! Разве это не ты, полжизни проучившийся и прослуживший во Франции, постоянно склоняешь нас к союзу со своей новой родиной? И не тебя ли спасли твои французские друзья от суда военного трибунала за твои преступления на Пасху? И после всего этого у тебя еще хватает наглости обвинять меня во лжи!
Перальди замолчал, и в церкви поднялся невообразимый шум.
— Это все слова! — громко прокричал все тот же дядюшка Джимо. — А мы хотим видеть доказательства!
— Вам нужны доказательства? — воскликнул Перальди с такой готовностью, словно он только и ждал этого вопроса.
— Да! — послышались крики.
— Хорошо, — кивнул головой дон Маттео, — сейчас вы получите их! Надеюсь, — взглянул он на Наполеоне, — ты знаешь руку своего брата?
— Да, конечно, — кивнул тот, уже догадываясь, что Люсьен по глупости угодил в какую-то ловушку.
— Тогда читай!
Перальди достал из кармана сложенные пополам листы бумаги и протянул их Наполеоне. Тот развернул письмо и быстро пробежал его глазами.
Это действительно писал Люсьен, и, зная его, он был обязан предвидеть нечто подобное. Вся эта история началась с того, что представитель Конвента Семонвиль обещал Люсьену взять его с собой в Турцию.
По каким-то ведомым только султану причинам, Порта отказалась от услуг Семонвиля, и обиженный на весь белый свет Люсьен обратился к отцу нации с просьбой назначить его своим секретарем.
Паоли отказал ему, оскорбленный Люсьен уехал вместе с Семонвилем во Францию и, воспользовавшись первым уже удобным случаем, обвинил его в тулонском «Обществе республиканцев» в измене отечеству.
Клуб встретил его речь сочувственно и тут же составил адрес Конвенту, который был зачитан в нем депутатом департамента Варр Эскедье. Эскедье обвинил Паоли в измене, взалил на него ответственность за неудачу сардинской экспедиции и высказал всеобщие подозрения по поводу его связей с англичанами. И все еще находившийся под впечатлением от измены Дюмурье Конвент потребовал немедленного ареста Паоли.
Конечно, определенную роль во всей этой истории сыграл и Саличетти, который стал покровителем их семьи и назначил Наполеоне главным инспектором артиллерии на Корсике, взял Жозефа к себе в секретари и просил Люсьена всячески возбуждать тулонских якобинцев, что он блестяще и сделал.
— Что скажешь? — спросил Перальди.
— Да! — ответил Буонапарте. — Это рука брата…
— Все слышали? — не в силах скрыть своего торжества, воскликнул Перальди.
— Да! — послышались со всех сторон крики.
Перальди насмешливо взглянул на Наполеоне и зачитал письмо легкомысленного Люсьена, в котором тот хвалился Наполеоне, каким образом он способствовал аресту ненавистного ему старика.
Трудно описать то, что поднялось на площади после этого признания, люди чувствовали себя обманутыми в своих лучших чувствах и требовали справедливого возмездия. Теперь уже никто не сомневался в том, что этот иуда лгал им с первого до последнего слова! Что касается Люсьена, то мало кто верил в то, что он действовал без ведома своего братца, который в погоне за властью однажды уже залил их город кровью.
— А теперь, — продолжал Перальди, — давайте спросим, случайно ли было написано это письмо? Да, того Карло Буонапарте, который клялся умереть за родину и первым побежал к французам, нет в живых, но дело предателя продолжает жить в его детях! И именно они делают сейчас все, чтобы избавиться от Паоли! Так можем ли мы, спрашиваю я вас, терпеть этих предателей в нашем городе и дальше?
Ответом Перальди послужил шквал гневных выкриков.
— Пусть убираются в свою Францию! Нечего с ними церемониться! Перебить их всех, и дело с концом! — неслось со всех сторон.
Атмосфера накалилась до предела, и если бы не многочисленная и хорошо вооруженная охрана, Буонапарте пришлось бы плохо. Но и дома, куда он поспешил с площади, ему не давали покоя, и в комнатах то и дело раздавался звон разбиваемых камнями окон.
Целую ночь у дома семьи Буонапарте горели костры, и оскорбленные в своих лучших чувствах патриоты призывали к штурму гнезда, где «гнездилось предательство». Но, помятуя трагические события «кровавой пасхи», на приступ никто так и не решился.
В последующие дни события продолжали развиваться самым нежелательным для молодого офицера и его сторонников образом.
Паоли написал обращение в Конвент и весьма доходчиво объяснил те причины, по которым он не смог приехать во Франции.
Тем самым он опроверг выдвинутые против него Саличетти обвинения и даже сообщил о своем желании отправиться в изгнание, если это «будет способствовать восстановлению мира между Францией и Корсикой».
Послание произвело большое впечатление на Конвент, и исполнительный комитет просил Саличетти и его коллег по возможности мягко обращаться с почтенным корсиканским вождем.
