— Извини, меня, Набули, — усталым голосом, каким, наверное, говорил бы старый профессор с нерадивым студентом, произнес он, — но это уже даже не наивность, а самая настощая глупость! На острове идет борьба не жизнь, а на смерть, а ты все еще никак не можешь избавиться от юношеской романтики! Да, в свое время я тоже боготворил Паоли и готов был подписываться под каждым его словом. Старик много сделал для Корсики, но сейчас другие времена, он безнадежно устарел и превратился для всех нас в самую настоящую обузу. И не видеть этого может только слепец!
Буонапарте улыбнулся. С романтикой и на самом деле пора было кончать. Раз и навсегда. Он играл в опасные игры, и в них выживал только тот, кто, в первую очередь, думал о собственных интересах. Он вспомнил свое послание в Конвент, и ему стало стыдно.
— Ты снова прав, Кристофано, — поднял он обе руки, — и больше у нас с тобой разговоров на подобные темы не будет…
— Очень хотел бы надеяться, — пожал тот плечами, — и все же хочу тебя предупредить: прежде чем следовать душевным порывам, думай, ибо не все смогут истолковать их так, как тебе того хотелось бы!
Наполеоне кивнул. Он был благодарен Саличетти за жестокий урок. Все правильно! Чувствуй, что хочешь, но делай то, чего требуют обстоятельства!
— Спасибо, Кристофано!
И вот тут-то Саличетти выложил свой самый крупный козырь.
— А знаешь ли ты, — насмешливо взглянул он на молодого офицера, — как Паоли отблагодарил тебя за все твои старания?
— Нет! — удивленно взглянул на него молодой офицер.
— Так знай! — жестко произнес Саличетти, и улыбка сбежала с его лица. — С подачи твоего благодетеля собрание корсиканских депутатов предало вечному проклятию и бесчестию семьи Арены и Буонапарте, рожденных, по выражению Поццо ди Борго, в грязи деспотизма и воспитанных на деньги привыкшего к роскоши паши, как он назвал твоего благодетеля Марбёфа! Вот так-то, мой юный друг!
Молодой офицер был настолько поражен этим известием, что не нашел, что ответить. Любивший Корсику как никто другой, он оказался чужим для нее, в то время как все эти перальди и поццо ди борго претендовали на роли национальных героев.
Но уже в следующее мгновение боль и сожаление ушли куда-то далеко, и он уже ни чувствовал ничего, кроме огромного желания безжалостно мстить всем этим людям, которые одним росчерком пера превратили его в изгоя.
— Ну что же, — наконец нарушил он долгую паузу, — жребий брошен…
Впервые за весь вечер Саличетти улыбнулся. Буонапарте был с ним, и ему на самом деле не хотелось терять этого способного на многое молодого человека.
Но стоило только этому «способному на многое» молодому человеку заговорить, как улыбка сбежала с его лица, и, изумленный неожиданным предложением, он недоверчиво спросил:
— Ты это… серьезно?
— Более чем! — кинвул Наполеоне. — Мне терять нечего!
Саличетти задумался. Предложенный ему план мог привести к самым непредсказуемым последствиям, но, с другой стороны, сам он ничего не терял, оставаясь в любом случае не у дел.
— Как ты сам понимаешь, — нарушил он молчание, — официального разрешения я тебе дать не могу… Однако идея мне нравится, и, если тебе удастся осуществить ее, то Конвент по заслугам оценит твою победу. Если нет, то, — красноречиво развел он руками, — не обессудь!
По губам молодого офицера пробежала тонкая улыбка. Настоящий политик отличался не только смелостью, но и умением вот так вот легко и непринужденно уйти от ненужной ему ответственности.
— Хорошо, Кристофано, — произнес он, — я все сделаю сам!
Саличетти удовлетворенно кивнул головой.
— Прекрасно! А я, — поднялся он со своего кресла, — сейчас же отправлюсь в Бастию!
Проводив комиссара, Буонапарте еще долго смотрел в ночную тьму, в которой растаяла его карета. Да, в этом мире нельзя верить никому, и даже самые близкие люди стараются таскать каштаны из огня чужими руками!
Да и какой он ему близкий? Так, попутчик! И нужен он был этому самому попутчику только как знающий и смелый офицер, которого в любой момент можно было выгодно использовать в своих интересах.
Как знать, может быть, именно поэтому у комиссара было известное на всю Францию и Корсику имя, а он прозябал в капитанах.
На следующее утро Буонапарте со своими людьми отправился на сидевший на рифах еще со времени подготовки похода на Сардинию фрегат «Мститель
Он решил сыграть на распоряжении городского управления укрепить береговые оборонительные сооружения, и, сославшись на якобы данное ему указание мэра, доставить снятые с фрегата корабельные орудия в цитадель и захватить ее.
Однако помощник коменданта обещал впустить его в крепость только по личному указанию мэра.
— Ни к какому мэру вы не пойдете! — ледяным тоном произнес он Буонапарте. — Сейчас вы вернетесь в крепость и откроете ворота! В противном случае я открою огонь!
— Что?! — изумленно вскричал поручик, глядя на Наполеоне как на сумасшедшего. — Откроете огонь по крепости? Да вы в своем уме, капитан?
— Да, — кивнул тот, — в своем! Поэтому идите и выполняйте приказ!
