— Вас интересует, почему я не выдал вас?
Буонапарте кивнул.
— Даже если бы я вас выдал, — пложал плечами монах, — нас все равно выгнали бы из этого монастыря, но главное не в этом…
— А в чем? — спросил Наполеоне.
— В том, — с некоторой торжественностью в голосе продолжал он, — что с началом революции церковь превратилась в такого же гонимого всеми странника, что и вы! Служители Бога могут давать обет только Богу, но никак не стоящим у власти людям! А ведь именно этого добиваются революционные лидеры во Франции, а теперь и сам Паоли! И, что самое печально, церковь им нужна отнюдь не как инструмент совершенствования человека, а некий послушный государству придаток!
— А разве церковь, — спросил Наполеоне, — не добивается точно такой же власти над людьми? И неужели вы серьезно верите в сказки о том, что гугеноты являются врагами Христа, а католики его верными слугами? Насколько мне известно, сам Христос никогда не делил людей по подобным признакам! И Варфоломеевская ночь является лучшим подтверждением того, что правители церкви точно также опираются в своей борьбе за власть на преступление, как на него всегда опирались мирские владыки!
— Да, — согласился настоятель, — с этим нельзя не согласиться, но я сейчас говорю не о тех единицах, а о миллионах верующих…
— Бросьте, святой отец! — махнул рукой Наполеоне. — Вместо того, что бы слепо исполнять чью-то волю, этим миллионам давно уже пора задуматься над тем, почему же столь страстно обожаемый ими Бог такой странный!
— А в чем вы видите его странности? — поднял вверх брови настоятель.
— Хотя бы в том, — продолжал Наполеоне, — что одним он почему-то позволяет пользоваться всеми благами жизни, а для других у него не находит даже куска хлеба! Да что там далеко ходить! Взгляните на себя! Вы ложитесь и встаете с именем Бога на губах, а он отворачивается от вас в тяжелую для вас минуту! И вместо того, чтобы поразить меня, который совершил святотатство и изгнал его верных слуг из их обители, он бесстрастно взирает на происходящее! Что стоило ему, такому могущественному и милосредному, защитить вас?
Настоятель ответил не сразу. Он был умным человеком и не раз и не два задавался подобными вопросами. Но ответа так и не нашел.
— Конечно, — нарушил он паузу, — в чем-то вы и правы… Но, как мне кажется, вера в Бога должна не делать человека сытым, а помогать ему в жизни!
— В жизни, — усмехнулся Наполеоне, — человеку куда больше помогает рента и громкое имя! И, дав человеку равные права, революция принесет ему куда больше пользы, нежели тысячи ваших проповедей и молитв!
— Вы все время говорите о сытости, — пожал плечами настоятель, — но ведь у человека есть еще и душа, которой тоже требуется пища!
— А здесь все зависит от того, какая это душа! — ответил Наполеоне. — Если человек зовется Юлием Цезарем, то у него совсем другие запросы, нежели у бакалейщика! Помимо всего прочего, любой человек рождается с теми или иными способностями, и именно они во многом определяют его жизнь, как, конечно, и образование! Скажите мне откровенно, с многими из этих людей, — он обвел рукой спящих, — вы смогли бы беседовать на подобную тему?
Настоятель покачал головой.
— Нет…
— Вот видите, — усмехнулся Наполеоне, — и дело здесь даже не в том, что все они по своей сути фанатики, а в том, что они неграмотны и темны! И именно в этой темноте источник их веры! Мне это хорошо известно! Всю свою юность, — продолжал он, — заметив вопросительный взгляд настоятеля, — я считал Корсику лучшей в мире страной, населенной умными, смелыми и мужественными людьми, и, если бы только знали, — горько усмехнулся Наполеоне, — сколько страданий мне пришлось пережить из-за этого пагубного заблуждения! А считал я Корсику таковой только потому, что знал о ней только по рассказам моей кормилицы! Что же касается этих людей, — он кивнул на храпящих монахов, — то, как это не печально для вас, но есть и еще одна причина их скитания по земле!
— Какая? — спросил настоятель, который испытвал все большее удовольствие от беседы с молодым офицеров.
— Все эти люди ленивы, — усмехнулся тот, — и готовы на все, лишь бы только не трудиться каждый день до седьмого пота! А ведь вера, насколько мне известна, без дел мертва есть…
Понимая, что у нет ни малейшего шанса победит в этой дискуссии, настоятель не пожелал выходить из нее побежденным и снова заговорил о душе.
— Вы во многом правы, — кивнул он, задумчиво перебирая четки. — И все же вы заблуждаетесь в главном! Вполне возможно, что ваша революция и сделает людей сытыми, но счастливыми — никогда! Ведь счастье есть не что иное, как абсолютная свобода духа и ничего больше! И именно эта самая свобода и делает человека могучим, позволяя ему не только прощать своих врагов, но и молиться за них…
— Да, — усмехнулся Наполеоне, — видел я, как они прощали своих врагов в Аяячо! С ними, — продолжал он, и улыбка слетела с его лица, — вряд ли могут сравниться даже самые кровожадные пираты! Или, может, я ошибаюсь? — пыливо взглянул он на настоятеля.
