В случившейся с ним перемене не было его вины, жизнь отнеслась к нему как суровая мачеха, от которой он не мог набраться честности и не видел ласки, и постепенно у него выработалась способность искусно пользоваться любым изменением обстоятельств, извлекая из этого наибольшую пользу для себя.
Но в то же самое время нельзя было сказать, чтобы он был много хуже или лучше окружавшей его среды. По части бесцеремонности и бессовестности он не уступал большинству своих современников, но значительно превосходил их проницательностью, ловкостью и почти железной стойкостью.
Да, Паоли оттолкнул его от себя, но рано или поздно они все равно разошлись бы. Они пришли из разных временных измерений и не могли существовать в одном пространстве.
Он ни о чем не жалел. Да и что жалеть, когда ничего нельзя было не вернуть, ни изменить? Да и не жалеть ему было надо прошедшеих лет, поскольку, будучи всего двадцати четырех лет от роду, он обладал изрядной житейской мудростью.
Не сознавая еще толком сам, в чем именно заключался его истинный гений, он предавался несбыточным грезам и приобрел привычку хвастливо говорить о себе в семейном кругу, но, вполне сознавая опасность своего положения и неустановившиеся условия окружавшей его среды, в присутствии посторонних вел себя чрезывачайно осторожно и сдержанно.
Именно поэтому он поначалу и разочаровал гостей Джино, которые пришли посмотреть на героя, а вместо него, увидели невзрачного на вид молодого человека, который тщательно взвешивал каждое свое слово.
Но молодой офицер знал, что делал. Он не верил никому из этих людей, как не верил и бывшему мэру. Все они встали в оппозицию к Паоли отнюдь не из-за каких-то идей, а только потому, что отец нации предпочел им других людей.
Беседа оживилась только тогда, когда Наполеоне стал рассказывать об экспедиции на Сардинию. Старая обида сказалась, и он, уже не стесняясь, высказал все, что думал о Паоли и его окружении. Чем несказанно порадовал гостей, которые, наконец-то увидели того отчаянного бунтаря, ради знакомства с которым и пришли в этот дом.
Договорить им не дали, не прошло и часа, как в дом к бывшему мэру явились жандармы.
— Не бойся, Набули, — произнес один из гостей, высокий мужчина лет сорока пяти с мужественным лицом и черными, как уголь, глазами, — мы не дадим тебя в обиду!
— Подождите! — досадливо махнул рукой Лучано. — Успеете настреляться! Иди на второй этаж, — взглянул он на Наполеоне, — а я попробую обмануть их!
Едва тот покинул залу, как в нее, громыхая сапогами, вошли трое солдат во главе с жандармским унтер-офицером.
— В вашем доме, — окинул тот хозяина недобрым взглядом своих глубоко посаженных глаз, — скрывается государственный преступник Наполеоне Буонапарте! Я имею приказ властей арестовать его, и будет лучше, если вы сами выдадите его!
— У меня в доме скрывается государственный преступник? — воскликнул Лучано, уставившись на жандарма с таким изумлением, словно тот явился к нему нагим. — Да кто вам сказал такую глупость? — резким фальцетом прокричал он. — Покажите мне этого человека, и я поговорю с ним как мужчина с мужчиной!
— Я не знаю! — несколько стушевался унтер-офицер. — Мне приказали, и я пришел…
— Ему приказали! — передразнил жандарма Лучано, входя в роль. — А вам известно в чьем доме вы собираетесь искать вашего государственного преступника?
— Нет… Но мне приказали… — снова затянул жандарм старую песню.
— Да мне плевать на то, что вам приказали! — раздраженно перебил его багровый от ярости Лучано. — Каково? — картинно развел он руками. — Бывший мэр мирно беседует с друзьями, в его дом врывается вооруженный отряд и требует выдать государственного преступника, который якобы скрывается в его доме! Ладно, — окатил он оробевшего жандарма гневным взглядом, — завтра вы запоете у меня по-другому! А сейчас, — сделал он широкий жест рукой, — идите и ищите своего Буонапарте! И горе вам, если вы не найдете его!
Окончательно заигравшись, Лучано схватил жандарма за рукав и потащил его к лестнице. Тот еще больше растерялся и попытался вырваться из цепких рук бывшего мэра.
— Идите, идите! — не давая ему опомниться, тащил упиравшегося жандрама Лучано. — Сейчас вы убедитесь, что мой дом пуст, а завтра с вами поговорят по-другому! Впрочем, — словно вспомнив о чем-то, остановился он на полдороге, — зачем ждать завтра, — если я уже сейчас могу написать о вашем самоуправстве Паоли!
Услышав о Паоли, жандарм окончательно смутился. Он недавно служил в Макинажжио и плохо представлял себе истиный расклад сил в городе. Да и приглашение обыскать дом подействовало.
Конечно, будь унтер-офицер немного сообразительней, он обязательно заметил бы некоторые странности и задался бы вопросом, почему так мирно беседовавшие в этот поздний час с бывшим мэром друзья вооружены. Но под натсиком хозяина дома ему было не до наблюдений, и он виновато развел руками.
— Ради Бога извините, сеньер Лучано, — произнес жандарм, — это недоразумение… И очень прошу никому ни о чем не писать, у меня могут быть неприятности…
