Смерть Друга народа стала предлогом для его соратников сделать террор государственной политикой. Адское пламя гражданской войны поглотило принесенную ему в жертву жизнь, но не погасло, а взметнулось еще выше.
Если подруга Наполоене и до этой трагической истории бредила подвигами во имя родины, то теперь, когда у нее перед глазами стоял столь якрий пример, она замучила капитана своими бесконечными разговорами о жертвах. И напрасно он пытался успокоить горевшую в ней страсть разговорами о том, что у женщин совсем другое предназначение. Шарлотта не только не желала слышать его доводов, но еще и обижалась на него.
— Ты, — часто говорила она, — видишь во мне существо второго сорта! Но ты увидишь и то, как ты ошибался!
К счастью, как это часто бывает у экзальтированных натур, Шарлотта пока так и не определилась с тем, какой именно подвиг ей надлежало совершить. Утомленный ее постоянными разглагольствованиями о долге и чести Наполоене очень надеялся, что до самого подвига дело так и не дойдет.
В их последнюю ночь Шарлотта превзошла себя и не дала ему сомкнуть глаз. А когда он в последний раз поцеловал ее полные и налитые любовью, словно спелые вишни, губы, она пообещала приехать к нему в действующую армию и вместе с любимым «пасть на поле брани за Республику». Трясясь сейчас под палящим солнцем в седле, он очень надеялся на то, что и на этот раз его возлюбленная ограничется мечтами.
Не нравилось ему и то, что кумиром его возлюбленной был Марат, чье имя ассоциировало у населения Франции со словом смерть. Причина разногласий между Робеспьером и Маратом заключалась не только в кровожадности последнего, но и в качественном, принципиальном различии в понимании террора. Для Робеспьера, во всяком случае, на начальном этапе, террор был необходимой разновидностью военных действий. Массовые казни должны были обеспечить устранение конкретных лиц, обезглавив верхушку контрреволюции.
Марат понимал террор иначе, и террор для него был прежде всего великолепный способ «постоянно держать народ в возбуждении», способ создания особого морального и психологического состояния народных масс с тем, чтобы, опираясь на это состояние, править и побеждать.
Террор в его понимании должен был стать не просто очередным этапом военной операции, но сознательным индуцированием тотального психоза, массовой истерии, надежным гарантом перманентного шока. Террор как политика, террор как индустрия, террор как культура и искусство.
Говоря откровенно, в те времена были люди и пострашнее, как тот же Колло д'Эрбуа, однако именно Марат стал олицетворением террора потому, что он сумел наиболее осознанно среди всех революционеров, включая Робеспьера, декларировать террор не только как радикальную репрессивную меру, но как агрессивный информационный акт. «Марат — это дикобраз, которого не только нельзя коснуться даже пальцем, но и никому не дано уловить суть его идей», — сказал о нем его современник, кордельер Шабо.
Как он сам относился к террору? Молодой офицер никогда не рассуждал на эту тему, поскольку в глубине души знал, что сам он не остановился бы ни перед чем.
«Я испытываю такое душевное состояние, — писал он года спустя, — как будто я нахожусь накануне сражения в глубокой уверенности, что нелепо себя беспокоить мыслями о будущем тогда, когда смерть сторожит нас на каждом шагу и может все сразу прикончить. Все побуждает меня с презрением относиться к смерти и к судьбе. Если такое душевное со стояние продлится, то я могу дойти до того, что даже не сойду с дороги, если навстречу мне будет мчаться экипаж. Мой рассудок удивляется этому, но зрелище, которое представляет страна в данную минуту, и привычка к игре случая привели меня в такое состояние»…
В этих словах Буонапарте отразилось не только его душевное состояние, но и состояние большинства людей во Франции. Революция еще не кончилась, и то, что принесет «завтра», никому не было известно и даже предвидеть было трудно.
Но он очень хорошо знал, что если завтра ему представиться шанс, чтобы выдвинуться на первый план, он пойдет на все. И когда в Париже в котябре 1795 года началось реакционное движение против конвента и Баррас, бывший членом комитета для поддержания общественного порядка и взявший на себя военные распоряжения, призвал на помощь Буонапарте, тот не колебался.
Буонапарте перевез в ночь на 13-го вандемьера пушки к дворцу, и когда восставшие двинулись на конвент, он встретил ее перекрестным артиллерийским огнем.
Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он смотрел на залитую кровью площадь, на которой лежало около пятисот искалеченных его ядрами тел.
Это было жестоко, но Конвент был спасен, a вместе с ним и республика, на которую он опирался. Спасителем же был Буонапарте, корсиканский эмигрант, сначала ненавидевший короля и народ Франции, а теперь спасший республику лишь для того, чтобы потом ее повалить и на ее месте воздвигнуть свой собственный императорский трон.
Сумасшедшая скачка продолжалась несколько часов, жара стала невыносимой, и капитан остановил коня.
