Мы будем штурмовать с той стороны, где находятся рвы и вал арсенала. Тем самым, под прикрытием батарей на Мальбускэ и на возвышенности Арен, мы вступим во вторую линию.
В этом движении нам будет много препятствовать форт Артиг, но четыре мортиры и шесть орудий, которые при начале штурма поднимутся туда, откроют жаркий огонь…
Я послал в Лион, в Бриансон и в Гренобль интеллигентного офицера, которого выписал из итальянской армии, чтобы раздобыть из этих городов все, что может принести нам какую-либо пользу.
Я испросил у итальянской армии разрешения прислать орудия, ненужные для защиты Антиба и Монако… Я достал в Марселе сотню лошадей.
Я выписал от Мартига восемь бронзовых пушек…
Я устроил парк, в котором изготовляется порох, шанцевые корзины, плетеные заграждения и фашины.
Я потребовал лошадей из всех департаментов, из всех округов и ото всех военных комиссаров от Ниццы до Баланса и Монпелье.
Я получаю из Марселя ежедневно по пяти тысяч мешков с землею и надеюсь, что скоро у меня будет нужное количество их…
Я принял меры к восстановлению литейного завода в Арденнах и надеюсь, что через неделю у меня будут уже картечь и ядра, а через недели две — и мортиры.
Я устроил оружейные мастерские, в которых исправляется оружие…
Гражданин министр! Вы не откажетесь признать хотя бы долю моих заслуг, если узнаете, что я один руковожу как осадным парком, так и военными действиями и арсеналом. Среди рабочих у меня нет ни одного даже унтер-офицера. В моем распоряжении всего пятьдесят канониров, среди которых много рекрутов».
Теперь оставалось ждать ответа из Парижа, и Буонапарте очень надеялся на то, что этот ответ будет положительным.
Отдавая должное таланту Буонапарте, нельзя не сказать вот о чем. План взятия Тулона в первоначальном своем виде был составлен генералами и представителями Конвента еще до того, как Бонапарт прибыл в Тулон, и уже тогда одобрен в Париже.
Однако вследствие разногласий, обилия различных проектов и царившего в военном ведомстве хаоса он каким-то таинственным образом затерялся. О нем вспомнят лишь тогда, когда, пусть и негласно, руководить работой военного министерства начнет Карно.
Он откорректировал этот многострадальный план и выслал его в Тулон. Буонапарте вместе с дю Тейлем внесут в него незначительные поправки и отшлют на окончательное одобрение.
Однако это ни в коей мере не умаляет заслуг бывшего начальника артиллерии. Как показывает жизнь, чаще всего сложно не выдумать, а осуществить задуманное. Да еще в том революционно хаосе, который царил во Франции. Но Буонапарте был первым, который искусными распоряжениями и созданием осадной артиллерии, не существовавшей до него, осуществил свои идеи, и тем самым принял живейшее участие в конечном падении Тулона.
Прибыв к Тулону, он нашел лишь тринадцать орудий, среди них две мортиры, которые без всякого разбора употреблялись против неприятельских фортов. Благодаря его благоразумию, осадная артиллерия уже 14 ноября состояла из пятидесяти трех орудий и крупных мортир, из числа которых тридцать были уже установлены на батареях.
Энергия, талант и неутомимая деятельность начальника артилелерии помогли найти вспомогательные средства там, где их менее всего ожидали.
«Чрезвычайно богато одаренный молодой артиллерийский офицер, — писал один из комиссаров военному министру, — произвел самое благоприятное впечатление на своих начальников и товарищей».
Даже те, кто вступал с будущим императором в противоречия, отмечали его блестящие дарования. Так, генерал Доппе напишет в своих мемуарах: «С радостью могу я сказать, что этот молодой офицер, ставший теперь победителем Италии, совмещал в себе с многочисленными способностями редкую отвагу и неутомимую энергию.
При всех своих объездах армии как перед поездкой в Тулон, так и потом, я постоянно находил его на посту. Нуждаясь в коротком отдыхе, он закутывался в плащ и ложился на землю: никогда не покидал он батарей!»
Отрицавший самостоятельную роль Буонапарте во взятии Тулона Баррас, не отрицал неутомимой энергии, мужества и храбрости молодого артиллерийского офицера.
Небольшой, худощавый, на первый взгляд слабый, корсиканец, со своею сильною, всепобеждающею волей, вызывал в нем восхищение. Развивавшийся перед его глазами военный гений, проницательный взгляд, не знавший ошибок, и бесстрашная отвага Бонапарта казались Баррасу настоящим чудом.
Робеспьер и Саличетти питали на его осуществление полсанного в Париж плана точно такие же надежды, что и Буонапарте.
Что же касается Гаспарена, то этот в высшей степени благородный человек, которому исполнилось всего двадцать девять лет, не дождался решения Конвента.
Страшное напряжение и неимоверные лишения подорвали здоровье этого рыцаря революции, и четвертого ноября совершенно больного комиссара отвезли в его родной городок Орандж.
Через неделю комиссар Конвента Червони с великой скорбью говорил на его могиле:
— Блистательный Гаспарен ушел от нас! Республика потеряла одного из своих самых преданных защитников…
