Не довольная такой быстротой Люси поморщилась, но ничего не сказала. Через полчаса Наполеоне снова возжелал ее, и на этот раз их любовное пиршество длилось куда дольше.
Утром он напоил Люси чаем и, не глядя на нее, протянул ей несколько мелких монет.
— Все, что у меня есть…
Первым желанием Люси было швырнуть эти жалкие монеты в лицо этого мальчишки, но вспомнив о том, что ей надо было на что-то обедать и ужинать, она изобразила некое подобие улыбки.
— Спасибо!
Расстались они холодно. Люси уже не интересовал полунищий подпоручик, у которого не было ни гроша за душой, а Наполеоне был разочарован. То, о чем столько слышал и читал, не произвело на него особого впечатления, и вспыхнувшая в нем чувственность быстро угасла…
Убирая постель, Наполеоне почувствовал запах дешевых духов своей случайной подруги и поморщился. Насколько же были мелки все те, кто поклонялся женщине, и каким же надо быть ничтожеством, чтобы из-за какого-то весьма сомнительного удовольствия тратить свои силы, а подчас и целую жизнь на удовлетворение женских прихотей.
Приведя номер в порядок, он на целых три дня уселся за историю Корсики, и обеспокоенный его странным поведением хозяин гостиницы то и дело посылал горничную взглянуть на своего явно не пышущего здоровьем постояльца. И та всякий раз докладывала ему: господин офицер жив и здоров и что-то пишет…
Месье Лоррен только пожимал плечами. Таких странных постояльцев у него еще не было. Были такие, кто неделями пил шампанское или занимался любовью, но чтобы несколько дней подряд писать!
Подобное не укладывалось у него в голове, и он вздохнул с облегчением только после того, как Наполеоне, которому было отказано в устройстве Люсьена в военное училище, покинул его заведение.
В Аяччо Наполеоне первым делом отправился к коменданту. Де ля Гильоми выслушал его без особого энтузиазма. Несмотря на всю свою симпатию к молодому офицеру, он не имел права самовольно оплачивать сомнительные проекты.
— Возможно, все обстоит именно так, как вы и рассказываете, — пожал он плечами, — но пока я не получил никаких указаний на ваш счет…
Наполеоне смотрел на коменданта и чувствовал, как его охватывает ярость. Вместо того, чтобы заниматься делом, он вынужден тратить драгоценное время на борьбу за выживание!
— Значит, вы считаете нормальным, — недобро прищурился он, — что семья столько сделавшего для Франции человека влачит самое жалкое существование? Ведь именно Франция, — не давая де ля Гильоми ответить, продолжал он, — взяла на себя обязательство покровительствовать нам, но вместо обещанной заботы мы повсюду встречаем полнейшее непонимание и черствость!
Целых пятнадцать минут молодой офицер продолжал свои обличительные речи, чем весьма утомил генерала.
— Хорошо! — устало махнул рукой Гильоми. — Вы получите кое-какие деньги, но, — поднял он вверх указательный палец правой руки, — платить их вам постоянно я не могу! Во всяком случае до тех пор пока не получу распоряжения из Парижа…
Полученные гроши не спасли положения, и уже через две недели семья Буонапарте отказалась от масла и мяса. Не спасло и это, и после долгих мытарств Наполеоне сдал в аренду часть своей земли. Другой палочкой-выручалочкой стал мул, которого он отдавал в работу в обмен на муку.
Унижение и нищета действовали на Наполеоне угнетающе. Он пребывал в постоянном раздражении, и в конце концов он дал ему выход. Случилось это в Корте, куда Наполеоне приехал по делам очередного наследства. В небольшой кофейне на окраине города он встретил трех французских офицеров, командированных в местный гарнизон, и они пригласили его за свой стол.
— Подпоручик Буонапарте! — представился Наполеоне, усаживаясь на свободный стул.
Французы назвали свои имена, и капитан дю Ромье, огромный верзила лет тридцати с лихо закрученными вверх черными усами, спросил:
— Вы здесь служите?
— Нет, — покачал головой Наполеоне, — я в отпуске…
— В отпуске? — с изумлением воскликнул капитан.
— Да, — ответил тот, — а что вас удивляет?
— Да только то, — ответил дю Ромье, — как можно добровольно похоронить себя в такой дыре, где можно околеть со скуки! Ни театров, ни кабаре, ни женщин!
— Как мне кажется, — холодно взглянул на капитана Наполеоне, — корсиканские женщины мало чем уступают французским, а возможно, даже и превосходят их!
— Возможно, это и так! — пожал плечами капитан. — Но даже в самой глухой французской провинции я завел бы по меньшей мере уже три романа и от всей души наслаждался бы жизнью, а тут, — махнул он рукой, — какие-то средние века! Все заняты хозяйством и детьми и никакой любви!
— А вот вы о чем, — покачал головой Наполеоне. — Вы впервые на Корсике?
— Да, — кивнул капитан.
