— Благодарю вас! — слегка наклонил он голову. Похвала лучшего артиллериста королевской армии была для него высшей наградой.
— Могу я оставить тетрадь у себя? — спросил дю Тейль. — Я хотел бы еще раз прочитать ее!
— Конечно, генерал…
Вечер прошел весело, генерал и его супргуа были очень любознательными людьми и с огромным интересом слушали рассказы подпоручика о Корсике.
Дома окончательно оттаявший Буонапарте написал устав полковой «калотты». На радостях он перестарался. Устав оказался слишком пафосным, и даже при всем уважении к майору де Бушу его вряд ли можно было сравнить с «пронизывающим самую темную ночь взором орла
Не смотря на свойственный молодому офицеру пафос и романтизм, его творение было проникнут чрезвычайно развитым чувством чести и уважением к собратьям по оружию, и поэтому понравился всем офицерам.
Майлор Буш был настолько восхищен новым полковым кодексом чести, что устроил в одном из кафе грандиозный ужин.
В один из весенних вечеров 1789 года Буонапарте направлялся к агенту жизненных припасов Берсоннэ. Несмотря на бедность, он с подачи дю Тейля был вхож в местное высшее общество.
С Берсоннэ он познакомился в доме директора артиллерийского училища, и тот был настолько очарован корсиканцем, что разрешил ему пользоваться своей прекрасной библиотекой.
Наряду с книгами, Наполеоне стал пользоваться и его женой, смазливой и распущенной дамочкой, целыми днями изнывающей от безделья.
Подпоручик шел к Бэрсоннэ без особого желания. Начало весны действовало на Луизу самым отрицательным образом, и она буквально преследовала молодого офицера. И вместо того, чтобы сидеть с книгами, он должен был выслушивать светские сплетни и танцевать с начинавшей его утомлять женщиной. Но едва он явился к Берсоннэ, как его подозвал к себе чем-то крайне озабоченный де Ланс.
— В Серре, — сказал он, — бунтует чернь, и мне приказано направить туда три роты на подавление беспорядков! Капитан Гозьер в Шарлевилле, поручик Винье в отпуске, и командование ротами я решил поручить тебе! — с некоторой торжественностью в голосе произнес он. — Я верю в тебя и не сомневаюсь, что ты сделаешь все возможное и заслужишь похвалу министра! Твоим помощником я назначаю…
Полковник на мгновенье задумался, и обрадованный назначением Наполеоне подсказал:
— Капитана Луа!
— Хорошо, — кивнул де Ланс, — Луа, так Луа! Выступаете завтра утром! Желаю успеха! — протянул он поручику свою покрытую мелкими веснушками полную руку.
Гордый оказанным ему доверием, подпоручик поспешил к приятелю, который по своему обыкновению был слегка пьян, и сообщил ему о скором выступлении в Серр. И вот тут-то случилось непредвиденное. С непроницаемым лицом выслушав приятеля, Луа сухо сказал:
— В следующий раз я прошу вас беспокоиться только о себе, а я в ваших протекциях не нуждаюсь!
От изумления и обиды у Наполеоне вытянулось лицо: подобной реакции он не ожидал.
— Что с тобой, Пьер? — воскликнул он, пытливо всматриваясь в глаза капитана.
Луа с неприязнью взглянул на него.
— Ничего! — пожал он плечами. — Просто мне не о чем говорить с человеком, который ночью читает Руссо, а днем идет убивать тех самых людей, ради будущего которых тот и писал свои книги!
— Послушай, Пьер… — вспыхнул задетый за живое подпоручик, но Луа перебил его.
— Нет, — повысил он голос, — это ты послушай! Я ведь не полковник Ланс с его десятью деревнями, а потому скажу тебе ту самую правду, которую ты так целомудренно прячешь от себя! Пылая благородным негодованием, ты часами пел мне свои весьма, надо заметить, складные песни о разрушении старого порядка. Но как только его попытались сломать другие люди, ты сразу же схватился за саблю. И, если ты, словно спущенный с цепи пес с такой готовностью бросаешься на защиту всех этих валуа, то это означает только то, что ты намного хуже их! Им есть что охранять! И говорить нам с тобой, — резанув теперь уже бывшего приятеля презрительным взглядом, поморщился Луа, — не о чем!
Закончив свой страстный монолог, Луа принялся набивать новую трубку, а растерянный поручик не знал, что ему делать. Впервые в своей жизни он не мог ответить оскорбившему его человеку по той простой причине, что тот был прав.
Буонапарте вышел на улицу и, не замечая ничего вокруг себя, двинулся к дому. От пережитого унижения у него горели щеки, словно Луа отхлестал его по ним.
Конечно, попытался он оправдать себя, Луа можно вставать в позу, он был один и ему не надо думать об огромной и вечно нуждавшейся семье. А его, откажись он идти в Серр, просто выгнали бы со службы и тогда…
Ему даже не хотелось думать о том, что было бы тогда. Но… это были слабые оправдания: он и без Луа прекрасно понимал всю двойственность своего положения! С де Лансом все было ясно. А вот что защищал он? Тот самый порядок, который не давал ему подняться выше капитанского звания? Если так, то ему, конечно же, не стоило читать Руссо и рассуждать о свободе. И судя по его делам, он был как раз с теми, кто эту свободу начинал душить уже в зарордыше.
