К слову, до сих пор непонятно, кем же был этот человек: талантливым актёром и кинорежиссёром, искусным разведчиком, выполнявшим личные задания Сталина, или опытным партизанским командиром. Известно только, что после войны он преподавал в Академии Генерального штаба и его весьма ценил наш генералитет. Хорошим ли был Вершигора писателем? Тут однозначно тоже не ответить. Он, несомненно, чувствовал слово, а лучшей его книгой стала повесть «Люди с чистой совестью». Правда, в своё время она чем-то не понравилась Сталину, и генерал надолго оказался в опале. Только после смерти вождя Вадим Кожевников включил Вершигору в редколлегию своего журнала «Знамя».
В архиве сохранились короткие заключения Вершигоры на отобранные в журнале к публикации рукописи. Я приведу некоторые из них. 31 января 1955 года он заметил по поводу очерка Елены Ржевской «В последние дни». «За. Рукопись была интересней (по сравнению с отредактированным материалом. –
Но какие-то вещи вызывали у Вершигоры раздражение. Скажем, его разозлил мемуар Веры Смирновой. «По-моему, – написал он, – статья путанна. Что-то автор хочет сказать, а что – и не поймёшь. Я бы воздержался для прояснения мыслей автора» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Д. 202. Л. 14). Не вызвали восторга у Вершигоры и стихи Алигер. «Милая М‹аргарита› Осиповна что-то не похожа на себя, – отметил он 28 февраля 1955 года. – Заметки на полях, а чувства никакого нет» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Д. 202. Л. 26).
Вот к такому взыскательному судье в начале 1955 года попала рукопись Юрия Бондарева, которая, к слову, насчитывала 617 (!) страниц. Прочитанным Вершигора остался недоволен, и заключение его было резко отрицательным. Цитирую:
«Тема и сюжет романа Ю. Б‹ондарева› заслуживает одобрения. Показ формирования мл. командира и офицера Советской Армии – дело благородное. Автор знает жизнь военного уч‹или›ща. Намечены характеры.
К сожалению, лит. исполнение подвело. Хорошая тема и сюжет для небольшой повести, размазанная на сотни страниц, привела не просто к длиннотам (авторские отступления иногда на несколько страниц), описательным главам, но и к потере чувства меры и времени. Это совершенно убило вещь. Задуманное хорошо и во многом интересное произведение стало скучным, тягучим, литературным по самому сюжету и характерам. Простыми купюрами и редакцией стиля тут делу не поможешь.
В таком виде роман печатать нельзя.
Если бы автор переписал его заново (раза 2–3), изложив этот же сюжет и характеры на 4–5 печатных листах, могло бы получиться.
Сейчас не получилось.
После 2 съезда ‹писателей› такие произведения не имеют права на публикацию» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Д. 202. Л. 18).
После Вершигоры рукопись Бондарева прочитал критик Иосиф Гринберг. Он, конечно, не был столь резок. После той травли, которую ему устроила пишущая братия в конце 1940-х годов как «космополиту», эстет Гринберг уже высказывался очень осторожно, предпочитая обтекаемые формулировки. Тем не менее и он оценил роман молодого автора как творческую неудачу. После этого Бондареву продолжать отстаивать первоначальные идеи смысла не имело. Надо было садиться за стол и всё переписывать заново. Так появился вариант, ужатый до двадцати печатных листов.
Теперь переработанная рукопись попала в «Знамени» уже к Александру Крону, чьи пьесы «Глубокая разведка», «Офицер флота» и «Кандидат партии» тогда ставились в лучших театрах страны. Не знаю, известно ли ему было, как оценил предыдущий вариант «Юности командиров» Вершигора, но его мнение не сильно отличалось от выводов генерала.
