А дел было много, и в каком-то смысле это было даже хорошо, потому что, свалившаяся на нее работа, и необходимость вникать в дела лавки не оставляли времени для горестных раздумий. Каждое утро прибегали посыльные с записками о том, сколько и каких букетов составить, к какому дню и в честь какого события. Свадьбы, похороны, рождения… Тонкости цветочного этикета требовали знания того, что с чем сочетать, где уместны какие цветы и ленты. Нужно было составлять заказы и принимать то, что привозили торговцы, тщательно проверяя качество товара. А из помощников у нее была лишь четырнадцатилетняя Симона, да вот еще мона Виванти, что учила её всем премудростям.
Отец с Кармэлой поселился отдельно — в квартире, выделенной университетом в честь особых заслуг синьора Миранди. В тот день, когда Габриэль сказала, что не будет жить с ними, у нее с отцом состоялся серьезный разговор. И кажется впервые со дня смерти синьоры Миранди, она говорила с отцом как дочь, а не наоборот. В этот раз он слушал ее молча, так будто видел впервые, и словно впервые заметил, как осунулось ее лицо и какими большими стали глаза. Она рассказала ему все, с самого первого дня, со свадьбы Бланки Таливерда, и до того злосчастного утра, когда они покинули Волхард. Рассказала обо всём, о помолвке Форстера с Паолой, о законе об экспроприации, о Корнелли и его плане, и о том, что теперь вынуждена прятаться, чтобы защитить Форстера от него же самого. Она удивилась тому, что, как ни странно, отец ее понял. Кажется, он вообще впервые услышал ее по-настоящему, и обняв за плечи, спросил:
— Значит, ты любишь его?
Она только кивнула, пряча взгляд и не в силах ничего произнести.
Синьор Миранди погладил ее по голове и пробормотал:
— Бедная девочка, жаль, что с нами нет синьоры Миранди! Она бы смогла лучше тебя утешить…
На ее просьбу сказать Форстеру, что она отправилась к родственникам матери в Таржен, он отнёсся с пониманием, пообещав не рассказывать правды никому. И через две недели, решив все свои дела в Алерте, синьор Миранди снова уехал в Волхард, а Габриэль осталась одна.
И она наделась, что теперь, когда их с Роминой легенду подтвердит и синьор Миранди — Форстер отступится. Она знала — он ее ищет, да и Ромина вскоре подтвердила это, велев ей, купить два билета на пароход на свое имя и имя двоюродной сестры матери, что жила в Таржене. И Габриэль очень надеялась, что тысяча лье, что отделяют Алерту от Таржена — это достаточный аргумент в пользу того, чтобы прекратить ее поиски. На вопрос Габриэль о том, не решит ли Форстер однажды заглянуть в цветочную лавку сестры, Ромина ответила, что лучше всего спрятано то, что лежит на виду, и что здесь он будет искать ее в последнюю очередь.
С одной стороны это успокаивало, но с другой… с другой, где-то в глубине души она хотела, чтобы он ее нашел. И ничего не могла с этим поделать Она так отчаянно хотела увидеть его снова, и не знала, как победить в себе это болезненное чувство, надеясь лишь на то, что в круговерти дней и заботах она постепенно забудет Форстера и, рано или поздно её душа перестанет так сильно болеть.
Целыми днями она крутилась, как белка в колесе, даже радуясь тому, как сильно устает к вечеру, и предпочитая засыпать от усталости, едва касаясь подушки. Потому что ночь была для нее самым тяжелым временем. Ночью к ней снова возвращалась тоска, и мысли о Форстере, и сны о нем, и нередко утром она просыпалась вся в слезах…
Почти месяц по приезду Габриэль утешала горе Франчески, так и не решившись рассказать кузине всей своей правды до конца, хотя ей и самой не помешало бы такое же сочувствие. И Фрэн даже не догадывалась, как хорошо понимает Габриэль ее ненависть к капитану Моритту, ведь в душе она испытывала сходное чувство, за одним лишь исключение — от любви Франчески, после предательства жениха, не осталось и следа.
Впрочем, Франческе было чем утешиться — поступок капитана Моритта светское общество все же осудило. Ведь, он, как оказалось, скомпрометировал другую девушку из довольно влиятельной семьи и именно поэтому вынужден был жениться на ней, а не Франческе. А то, что эта семья была очень богата, гораздо богаче семьи Франчески, а финансовые дела Мориттов на поверку оказались очень плохи, все это давало повод подозревать, что произошедшее не было простой случайностью. Синьоры сплетничали об этом вполголоса, говоря о том, что бедной Фрэнни очень повезло, что все так сложилось, и она избежала столь сомнительного брака.
И влюбленность Фрэн к Моритту прошла, переродившись сначала в ненависть, а затем в презрение, и в итоге не оставив в душе даже намека на то, что было прежде. К концу лета она почти излечилась от своих чувств, не без помощи синьора Тересси, который все это время регулярно ее навещал.
