Лишь после этого посол раскланялся, и, ещё три раза упав ниц, отправился в свои покои. А царь и наследник стали изучать послания. В принципе, они уже представляли, что там должно быть, и почти полностью их ожидания совпали с действительностью. Предлагался тридцатилетний мир и союз. Конечно же, как и обычно, Единобожники просили разрешения построить храм хотя бы в северной провинции Агаша, где людей их веры было довольно много. Как и раньше, они пытались выговорить право вести проповедническую деятельность. Но в этот раз эти просьбы-требования были какими-то уж совсем неубедительными. Одна оговорка настолько рассмешила правителя и наследника, что они решили уступить. "А ежели Великому царю, к прискорбию великому нашему, не заблагорассудится разрешить нашим священникам и монахам хотя бы на специально отведённых для этого местах рассказывать о нашей вере, даже не проповедуя её, то мы просили бы его величество хотя бы разрешить нашим священникам в присутствии ваших попытаться отговаривать тех из наших людей, кто принял пагубное для души решение перейти в вашу веру".
— Если кто решил перейти в веру Победителей, пусть подтвердит, что его решение твёрдое. Это нам даже на руку, — заметил Тлирангогашт, а царь довольно ухмыльнулся.
Настораживала в письмах лишь просьба споспешествовать заключению мира и союза также с союзниками Великого царя. А что в договоре император и Первосвященник просили оговорить возможность службы войск каждой из сторон другой стороне за справедливую плату, было очень ожидаемо в связи с проблемой этого фанатика Йолура.
Предложения Единобожников казались настолько безобидными и выгодными, что внести изменения в договор нужно было скорее ради престижа, дабы никто не мог сказать: "Эти заблуждающиеся гордецы продиктовали свои условия великому царю". Часть отвергнутых условий была очевидна: о храме и о проповеди. Поразмыслив, царь решил не включать в договор и пункт о союзниках, поскольку это могло быть истолковано Атаром как попытка установления протектората вместо нынешнего равноправного и почётного союза. Вместо этого он предложил дать послам свой эскорт и сопровождающего, которому передать письмо для Атара. Так что фактически решение было принято за первый же вечер. Теперь по обычаям нужно было "как следует подумать", вынести договор на обсуждение Дивана, а затем уже царь должен был призвать посла для второй и одновременно заключительной аудиенции. Поэтому посольству были посланы дары и было предложено подождать неделю, пока мудрый царь будет вместе с советниками обсуждать ответ.
Тем временем посольство, как и полагалось, осматривало город. Особенно заинтересовались послы тем, что происходило на плацу под стенами Калгашта.
Тлирангогашт вовсю занимался уже не только со своими шестнадцатью друзьями, но теперь также с элитным отрядом из двух тысяч воинов. Командирами были старки и друзья наследника. Ашинатогл планировал, что через год из этого отряда вырастет царская гвардия, а тогда и время воевать приспеет, чтобы проверить всех кандидатов в знать, да и знать нынешнюю, на деле. Глядя, как слаженно начинают действовать агашские пехотинцы и конники, почтенный эн-Надир восхвалил мудрость своих владык, которые решили привлечь агашские войска на помощь, вместо того, чтобы воевать с Агашом. Но он прекрасно понимал, что за свой отряд агашец теперь заломит большую плату, так что наём войск заодно будет замаскированной данью.
У царя и Тлирангогашта появилась озорная мысль завлечь посла в объятия цветника Иолиссы и тем самым сломать его волю и привязать к себе, сделав агентом влияния. Но в посольстве явно были люди, которым надлежало наблюдать за послом, и решили этот план провести в жизнь на обратном пути, заодно проработав и способы нейтрализации соглядатаев. А пока что тайная служба царя присматривалась, кто есть кто в посольстве.
Неприметный дьячок Хусани эс-Саракан заканчивал очередной лист своих впечатлений о Калгаште. Он уже бывал в этом городе в другом обличье и под другим именем. Внешне город изменился мало, но намётанным глазом Хусани отметил, что в нем пролегла внутренняя трещина: часть горожан стали старкофилами: носили одежды, несколько похожие на старкские, вели себя более вольно, чем обычно было принято. Другая же как будто набычилась и угрюмо взирала на нарушителей вековых традиций. Учитывая, что старкофилы в значительной степени были среди добровольцев, занимавшихся военными упражнениями рядом с будущей гвардией, тот факт, что их было меньшинство, не гарантировал традиционалистам победу в случае бунта. А Хусани теперь уверился, что бунт вспыхнет в скором будущем. Ему самому были ближе традиционалисты, но, сопоставив данные, он написал: "Сторонники чистоты обычаев наверняка поднимут бунт и проиграют. Это даст царю и его демону-наследнику предлог для того, чтобы почистить знать и городских старшин в городах царства, поскольку сами они явно на стороне старкофилов".
