«Цветаева – новое, – говорит он. – Она перекликается с теми, кто в России!» Так вот не за эту ли перекличку он и превозносит ее, а на меня ярится за то, что я будто бы ни с кем из России не перекликаюсь? Впрочем, я полагаю, что он все-таки не настолько «простодумен», чтобы думать, что в России я пользуюсь меньшим вниманием, чем Цветаева, и что я уж так-таки ни с кем там не перекликаюсь. Нет, он, вероятно, это понимает, да все дело-то в том, что совсем не с теми перекликаюсь я, с кем перекликается Цветаева.
Но, кажется, Цветаева ближе к его Аверкию, чем он сам.
Вот Цветаева пишет в своих «Записных книжках» в 1919 году:
Смерть. – Хочу допонять.
– «Боюсь смерти». – Боюсь, что буду чувствовать запах собственного разлагающегося тела – боюсь своих желтых, холодных, не поддающихся рук, своей мертвой, как у Моны-Лизы улыбки (о, сейчас поняла! Ведь Джиоконда – мертвец! Оттого ее всю жизнь так ненавидела!), – боюсь монашек, старушек, свечек, развороченных сундуков, мешочков льда на животе, – боюсь, что буду себя бояться.
И червей боюсь – о!!! – по лицу!
– Но это смешно. Оттого-то тебя и нет, что черви ползают по лицу.
Вряд ли серьезно относящийся и к Цветаевой, и к Бунину Эдуард Лимонов в своей книге, подводящей итог всей жизни, ближе все-таки по букве и духу к Цветаевой (нет, Бунин, конечно, в текстах тоже этот страх преодолевал, потому что текст всегда сильней тебя, автора, слабого и сейчас еле шевелящегося).
Лимонов в книге «Старик путешествует» говорит жизни «нет»:
На самом деле человек в старости не болеет, а подвергается нападениям смерти. Она его кусает, душит, сдавливает своими клыками, порой отступает, затем опять наваливается.
Человеку представляется, что это очередная болезнь. Но это не болезнь, это смерть его выкручивает. Она хочет своего, пришла ему пора обратиться в другую форму. Ах, как он не хочет, он же к этой привык!
Отдай, дурень, это тело! Тебе оно будет ненужным более. Ты перейдешь к более высоким формам жизни (или к более низким, или к ничему).
Но это тело, тело любви, уже не действенной, но она есть там, любовь, любви же не нужно ни ласк, ни соитий (даже страшно подумать о старческих соитьях); нет, любви нужно то тело, которое она раньше любила страстно, а теперь любит как ребенка, как собачку, кошечку, птичку, как старую мать или отца, – это тело нужно Вере Николаевне. Когда-то она отдала его тело – вполне еще бодрое – другой женщине, терпела все это рядом, но смерти она это тело отдать не может.
…Однако время опять качнулось, пошло вспять – и вот нет уже ни опасности смерти, ни близкой разлуки, которую не переиграть. Пока только наплывает ну не нищета, конечно, а бедность.
Нобелевская премия разлетелась – иногда даже не на что купить ветчину.
Бунин писал Алданову 23 августа 1952 года:
Буду продавать свое добришко, вплоть до Нобелевской медали, и как-нибудь доживу до смерти, уже близкой.
Эта тема (ветчина-колбаса) мелькала и раньше, еще до известия о премии, 1 октября 1933 года:
1. x.33. Вчера именины Веры. Отпраздновали тем, что Галя купила кусок колбасы. Недурно нажился я за всю жизнь!
