Пока живешь, никаких приключений не бывает. Меняются украшения, люди приходят и уходят – вот и всё. Никогда никакого начала. Дни прибавляются друг к другу без всякого смысла, бесконечно и однообразно. Время от времени подбиваешь частичный итог, говоришь себе: вот уже три года я путешествую, три года как я в Бувиле. И конца тоже нет – женщину, друга или город не бросают одним махом. И потом все похоже – будь то Шанхай, Москва или Алжир, через полтора десятка лет все они на одно лицо. Иногда – редко – вникаешь вдруг в свое положение: замечаешь, что тебя заарканила баба, что ты влип в грязную историю. Но это короткий миг. А потом все опять идет по-прежнему, и ты снова складываешь часы и дни. Понедельник, вторник, среда. Апрель, май, июнь. 1924, 1925, 1926 гг. ‹…› Только никто этой перемены не замечает, и вот доказательство: люди недаром толкуют о правдивых историях. Будто истории вообще могут быть правдивыми; события развертываются в одной последовательности, рассказываем же мы их в обратной.
«Это называется жить». Но когда ты рассказываешь свою жизнь – все меняется; там сплетаются темы, как тени: зеркальный шкаф, мерцающее зеркало в раннем, очень раннем детстве, когда ты захочешь понять, что же там между ними, между зеркалом и стеной (а между зеркалом шкафа и стеной здания, и аптекой, и апрельским небом – что между ними, тебе не хочется знать?), – и все эти сплетения и есть самое главное. Пощади меня, зеркальное, туманящееся все-отражение: дай мне рассказать все до конца.
…Бунин, впрочем, не щадил никого.
Андрей Седых вспоминал (он понимал, что утомляет Бунина разговором):
Кажется, впервые Иван Алексеевич ни разу не улыбнулся, никого не изобразил, ни над кем не пошутил. Не до того ему было! ‹…› Все же я быстро убедился, что при ужасающей физической слабости, при почти полной беспомощности голова его работала превосходно, мысли были свежие, острые, злые… Зол он был на весь свет – сердился на свою старость, на болезнь, на безденежье, – ему казалось, что все хотят его оскорбить и что он окружен врагами. Поразила меня фраза, брошенная им вдруг, без всякой связи с предыдущим.
– Вот, я скоро умру, – сказал [Бунин], понизив голос почти до шепота, – и вы увидите: Вера Николаевна напишет заново «Жизнь Арсеньева»…
Мне показалось сначала, что он шутит. Нет. Бунин не шутил, смотрел испытующе, не спускал с меня пристальных глаз и, как всегда бывало с ним в минуты душевного расстройства, словно отвечая на свои собственные мысли, сказал:
– Так… так…
Понял я его много позже, когда уже после смерти мужа Вера Николаевна выпустила свою книгу «Жизнь Бунина».
Мы умрем, и нашу жизнь перепишут. Может, и правильно? Мы сами в ней ничего не поняли. Ну так пусть будет много версий. Как на гоголевских любимых жилетах: в сложных, чужими руками вышитых, противоречивых цветных пятнах. И тут мы сделаем опять небольшое отступление.
