Вместе с громадной пыльно-черной тучей, заходящей из-за сада, из-за вековых берез и серых итальянских тополей, все более жгучим становится ослепительный солнечный свет, его сухой степной жар – и все более немеет усадьба, все мельче и серебристее струится листва на тополях.
‹…›
Черный ад обступает радостный солнечный мир усадьбы. В усадьбе преизбыток довольства, счастья. Дом полон гостей, соседей, родственников, своих и чужих слуг, – в доме именины.
Идет обед, долгий, необычный, с пирожками, с янтарным бульоном, с маринадами к жареным индейкам, с густыми наливками, с пломбиром, с шампанским в узких старинных бокалах, по краям золоченых.
И я тоже в усадьбе, в доме, за обедом, но вместе с тем я весь этот день, усадьбу, гостей и даже себя самого только вижу: чувствую себя вне всего, вне жизни. Я мальчик, ребенок, нарядный и счастливый наследник всего этого мира, и мне тоже празднично, – особенно от этих дедовских бокалов, полных горько-сладкого, тонко-колючего вина, – но вместе с тем и несказанно тяжко, так тяжко, точно вся вселенная на краю погибели, смерти.
Отчего?
От этой страшной тучи, адом обступающей мир, от этой растущей тишины?
А, нет! Оттого, что, оказывается, не я один вне всего, вне жизни: все, окружающие меня, тоже вне ее, хотя они и двигаются, пьют, едят, говорят, смеются. И еще оттого, что я чувствую страшную давность, древность всего того, что я вижу, в чем я участвую в этот роковой, ни на что не похожий ‹…› именинный день, в этой столь мне родной – и в то же время столь далекой и сказочной стране.
И в душе моей растет такая скорбь, что я наконец разрываю этот сон…
Глубокая зимняя ночь, Париж.
Детство никогда не бывает довольно тобой, и ты не бываешь доволен детством. Это взрослые потом придумают, станут повторять, забыв, видимо: «золотое время». Нет там никакого золотого времени. Пугающее, тревожное, солнечное, туманное – наше долгое время будет вечно стоять у нас за спиной. Да, было много счастья (если его сознательно не портили, не превращали в ад), но было и много шумящего за окном ночного темного леса. Он и сейчас иногда так шумит.
Старший брат Юлий (там мелькнет тема тюрьмы, и это удивительно: не сама тема тюрьмы, а что Юлий Алексеевич был, что называется, «рэволюционером», как говорили через «э» особо недовольные брожением молодых умов люди старой закалки) расскажет потом Вере Николаевне:
