Воеводы дивились его разуму и словесному искусству.
В августе московское войско осадило Феллин. Возведя валы и укрепив на них пушки, русские три недели палили по городу. Фирстенберг не сдавался, так как получил известие, что литовцы наконец оказали помощь Ливонии — гетман Ходкевич и новый ландмаршал идут выручать Феллин. Навстречу им воеводы отрядили Курбского, который блестяще исполнил дело: разбил нового ландмаршала под Вольмаром, рассеял войско гетмана и с победой возвратился под Феллин.
21 августа русские пушкари удачными выстрелами произвели в городе пожар. Фирстенберг выразил готовность сдать Феллин, если ему будет позволено выйти из города. Однако воеводы, видя безвыходность его положения, заявили:
— Войско и жителей всех выпустим вместе с их добром, а тебя не выпустим. Обещаем тебе только милость от государя.
Фирстенберг вынужден был ценой своей свободы предотвратить дальнейшее кровопролитие. Городские ворота открылись, и русские бросились тушить пожар. Курбский пишет, что когда воеводы вошли в город и увидели тройную каменную стену, глубокие, выведенные гладкими камнями рвы, толстые свинцовые кровли на церквях и домах, когда они сняли со стен 18 больших пушек и 450 малых орудий и обнаружили изобилие припасов в подвалах и погребах, то безмерно удивлялись, как это немцы, имея такие силы и запасы, надумали сдаваться.
В Москве Фирстенберга ждал не такой милостивый прием, какой ему обещали воеводы. Его привезли к царю вместе с Филиппом Белем и пленными комтурами. Ландмарашал остался верен речам, которые он произносил перед воеводами. Представ перед Иваном, он бесстрашно принялся обличать его:
— Ты хочешь покорить нашу землю неправдою и кровопийством. Ты поступаешь не так, как христианский государь.
Иван пришел в ярость. Филиппа Беля, его брата и еще троих рыцарей прогнали по московским улицам бичами, потом отрубили головы, а тела бросили на съедение собакам. Фирстенберг также подвергся поруганию, но его оставили жить — в тюрьме.
Надежды на сохранение Ливонией независимости таяли. Император бросил орден на произвол судьбы. Наемные войска, по свидетельству ливонцев, вели себя не лучше московской рати. Ганзейские города Любек и Гамбург не хотели пожертвовать собственными торговыми выгодами и снабжали Москву оружием и порохом. В этих обстоятельствах ливонцы готовы были подчиниться кому угодно — только не царю. Географическое соседство предопределило выбор: магистр и южная Ливония тяготели к Польше, Ревель и северные провинции — к Швеции. Между тем Сигизмунд мечтал о Риге и Ревеле и не спешил пособить Кетлеру, ожидая, пока ливонцы сами отрекутся от своей независимости. Однако ему пришлось столкнуться со Швецией, которая после кончины старого Густава I и вступления на престол более решительного Эрика XIV вступила с Польшей в спор за наследство ордена. Эрик показывал ревельцам, что не будет действовать заодно с Сигизмундом, и обещал покровительство и военную защиту. 6 июня Ревель присягнул шведской короне.
Это ускорило развязку. Рыцарям стало ясно, что Сигизмунд начнет войну с Москвой только после прекращения существования ордена. Рыцарское собрание заявило Кетлеру, что раз Бог карает их за грехи и страна находится в крайнем положении, то они разрешают своего магистра от обета безбрачия и предоставляют ему право вступить в брак, коль скоро это повлечет за собой выгодные связи и даст облегчение их несчастной стране. А осенью 1561 года рыцарство официально заявило, что считает невозможным дальнейшее существование ордена. Признав свое светское монашество грешным, навлекающим на них гнев Божий, они решили сложить с себя духовное звание. Сигизмунду было объявлено, что бывшие орденские земли готовы присягнуть ему на верность, если Кетлер будет назначен наследственным правителем края.
5 марта 1562 года, в Риге, Кетлер на собрании всех командоров ордена снял с себя рыцарский крест и мантию и передал орденскую печать польскому послу. Вслед за ним орденские знаки сложили с себя рыцари; многие при этом всплакнули. Польский посол провозгласил Кетлера наследственным герцогом Курляндии и Семигаллии (южной Ливонии), вассалом польской короны.
Иван разрезал ливонский пирог, но самые лакомые куски достались не ему. С исторической же точки зрения ирония судьбы состояла в том, что орден пал под ударами славян и подчинился славянам, то есть тем самым презираемым «язычникам», для борьбы против которых он и был некогда создан.
И мы видим, действительно, что душа, теснимая страстями, предпочитает обольщать себя вымыслом, создавая себе ложные и нелепые представления, в которые и сама порою не верит, чем оставаться в бездействии.