Кроме того, в этой поездке случилось последнее известное нам столкновение Анастасии с Сильвестром и Адашевым, которое, возможно, и послужило причиной их удаления от двора — первого в Кирилло-Белозерский монастырь, второго в Ливонию. Подробности ссоры неизвестны; мы знаем только, что Анастасия произнесла какое-то «малое слово непотребно» (вероятно, воспротивилась какому-то мелочному требованию Сильвестра), за что весь обратный путь до Москвы царские любимцы обращались с ней «немилостиво». Суть стычки, мне кажется, можно установить по аналогии с богомольным походом Ивана в 1553 году. Скорее всего, Сильвестр и Адашев опять как-то попытались распоряжаться маршрутом царской четы.
Таким образом, сняв с Сильвестра и Адашева обвинение в злодейских замыслах против Анастасии, мы можем одновременно уточнить подлинную роль царицы в разрыве царя со своими любимцами. Анастасия не любила сильвестро-адашевский кружок. Очевидно, что корни ее неприязни надо искать в событиях 1553 года — отказе «избранной рады» присягать царевичу Дмитрию и его гибели после жестокого «предсказания» Максима Грека. Возможно, ее враждебное настроение подогревали царские шурья — Захарьины, недовольные тем, что их оттерли на второй план; может быть, имела место обычная ревность жены к друзьям мужа. И уж конечно, молодой женщине не могло нравиться, что ее муж ведет себя как тряпка, подчиняясь, пусть даже из благочестивых побуждений, советам наставника, большинство из которых, без сомнения, касалось семейной жизни. Анастасия первая восстала против такого исключительного положения Сильвестра и Адашева при царе, всячески настраивая супруга против его любимцев. О том, какой остроты достигали ее нападки на них, мы можем судить по единственному, но весьма красноречивому свидетельству: Иван пишет, что его советники воздвигли на Анастасию «ненависть зельцу» и сравнивали ее ни много ни мало как с нечестивой императрицей Евдоксией, гонительницей святого Иоанна Златоуста (кого они подразумевали под последним, пояснять вряд ли требуется).
Итак, ко всем прочим «благодетельным» влияниям на Ивана, о которых я уже упоминал, Сильвестр прибавил прямое вмешательство в супружеские отношения, очернение жены в глазах мужа. Чувствуя, что Иван освобождается из-под его духовной власти, этот учитель не брезговал ничем, чтобы сохранить свое положение… Призванный наставлять царя в науке «Домостроя», он занялся практикой «домолома». При этом методы его ничуть не изменились: Ивану внушалось, что за непослушание его накажет Бог. Когда случалась болезнь кого-либо из царской семьи, «все вменялось, что ради нашего к ним непослушания сие бываху!». А если учесть, что из шести детей, рожденных в браке Ивана с Анастасией, выжили только двое (царевичи Иван и Федор, родившиеся соответственно в 1554-м и в 1557 году), то можно представить, какие муки должен был испытывать Иван, колеблемый между требованиями жены прогнать от себя чересчур строгого наставника и страхом за жизнь и здоровье своих близких.
Из сказанного следует заключить, что враждебное отношение Анастасии играло существенную, но не главную роль в охлаждении царя к своим бывшим друзьям: все-таки Иван решился на окончательный разрыв только после смерти супруги. Само время в конце концов все расставило по местам. Сильвестр и Адашев упустили из виду, что царь давно возмужал. Угрозы Божьим именем перестали действовать — для тридцатилетнего Ивана они были не больше чем «детские страшилы». Случилось то, что должно было произойти рано или поздно. Но царь не забыл «кусательные словесы», которыми Сильвестр «истязал» его и Анастасию, и впоследствии не преминул обвинить его в самых черных намерениях по отношению к жене, хотя сделано это было отнюдь не ради блаженной памяти покойной.
Политические разногласия имели второстепенное значение в разладе Ивана со своим окружением, в основе которого, повторяю, лежали соображения морального порядка. Вряд ли даже уместно употребление самого выражения «политические разногласия», ибо нам, как я уже имел случай показать, неизвестно о каких-либо серьезных, принципиальных расхождениях между царем и правительством Адашева в политических вопросах. Знаем только, что Сильвестр не одобрял методов «германской войны» и называл Ливонию «несчастной вдовицей», — вот, собственно, и все… Но ведь вполне очевидно, что эти слова сказаны им всего-навсего в качестве священника, удрученного пролитием христианской крови: так говорит моралист, а не политик. А какое деятельное участие принимал Адашев в ливонских делах (будучи, по утверждению некоторых историков, противником войны с Ливонией), мы уже видели.