Сразу после смерти Анастасии последовало падение Сильвестра и Адашева. Признаки царской немилости, видимо, были явлены им еще раньше, ибо Сильвестр еще весной 1560 года добровольно оставил двор и уединился в Кирилло-Белозерском монастыре (к тому времени он, вероятно, овдовел); Адашев же был послан воевать в Ливонию. Теперь наступил окончательный разрыв. Курбский передает, что «презлые ласкатели» стали нашептывать царю, будто бывшие любимцы извели царицу чародейством. Иван велел созвать собор для расследования их вины. Узнав о возведен ном на них обвинении, Сильвестр и Адашев просили позволить им лично присутствовать на суде, чтобы опровергнуть наветы. Но их враги добились заочного судилища над ними. Курбский, как всегда прекрасно осведомленный обо всем, что шепчется на ухо царю, передает аргументы противников Сильвестра и Адашева в виде следующей тирады. «Государь, — говорили они, — если ты допустишь их к себе на глаза, они очаруют тебя и детей твоих; да кроме того, народ и войско любят их, взбунтуются против тебя, и нас перебьют каменьями. А хотя бы этого и не случилось, — они опять обойдут тебя и возьмут в неволю. Эти негодные чародеи уже держали тебя как будто в оковах, повелевали тебе в меру есть и пить, не давали тебе ни в чем воли — ни в малых, ни в больших делах. Не мог ты ни людей своих миловать, ни царством своим владеть. Если бы не было их при тебе — таком славном, храбром и мудром государе, если бы они не держали тебя, как в узде, то ты бы почти всей вселенной обладал. А то они своим чародейством отводили тебе глаза, не давали тебе ни на что смотреть, сами желали царствовать и всеми нами владеть. Только допусти их к себе, тотчас тебя ослепят! Вот теперь, отогнав их от себя, ты истинно пришел в свой разум, открылись у тебя глаза. Теперь ты — настоящий помазанник Божий, никто иной — ты сам один всем владеешь и правишь».
Несмотря на протест митрополита Макария, восставшего против заочного осуждения обвиняемых, собор начал свои заседания. Более всех ярились завистники Сильвестра — монахи Вассиан Веский, Мисаил Сукин и архимандрит Чудова монастыря Левкий. Обвинение Сильвестру и Адашеву было предъявлено, видимо, не по одному делу царицы Анастасии, но и по всем их «преступлениям», которые Иван впоследствии усердно перечислял в своих посланиях. По царскому повелению Сильвестра сослали навечно в Соловецкий монастырь (имя его с этих пор не встречается в документах); Адашева взяли под стражу в Дерпте, где он спустя два месяца после ареста и умер — по словам клеветников, отравив себя, чтобы избежать наказания, на самом деле — от горячки. Курбский пишет, что Адашев не оставил после себя никакого имущества, ибо все, что нажил, раздавал бедным. Опять — «ангелам подобен»… На самом деле при жизни Адашев, благодаря царским пожалованиям, был одним из богатейших людей в России; и хотя на смертном одре он действительно не мог распорядиться никаким имуществом, но единственно по той причине, что оно еще раньше было у него конфисковано.
Поразмыслим над изложенными фактами.
Следуя летописному рассказу и свидетельству Курбского, на опалу Сильвестра и Адашева прежде всего нужно взглянуть в связи со смертью Анастасии. Действительно ли Иван заподозрил своих любимцев в покушении на жизнь своей жены? На первый взгляд так оно и есть: приговор суда тому подтверждение. Кроме того, царь подтвердил это обвинение в послании Курбскому: «А с женою моей вы меня почто разлучили? Только бы у меня не отняли юницы моей, кроновых жертв (боярских казней. —
Однако следует учесть, что данное обвинение прозвучало из уст царя спустя многие годы после семейной трагедии, когда Иван уже выработал четкую систему аргументации против людей, входивших в его окружение в 1550-е годы, или, проще говоря, вешал на них всех собак. Между тем еще в 1564 году, в первом послании к Курбскому, Иван пишет о болезни жены как о деле, вызванном исключительно естественными причинами, без малейшего намека на колдовство и злой умысел. Осенью 1559 года, во время богомольного шествия царской четы к Николе Чудотворцу в Можайск, было получено известие о поражении русских воевод в Ливонии (от магистра Кетлера). Царь «хотел ехать скоро к Москве, да невозможно было ни верхом, ни в санях: распутица была кроме обычая (необычная, не по времени года. —