Желающие прибегнуть к эзопову языку в то время обыкновенно пользовались символикой Библии — универсальной книги всевозможных потаенных смыслов. Иван цитирует ее обильно, иногда целыми страницами. Историки, как правило, снисходительно опускают эти места его сочинений, видя в них, быть может, и красивые, но ненужные завитушки вокруг основной темы. А зря. Совершенно очевидно, что, как для самого Ивана, так и для его читателя — Курбского, библейские образы и символы несли в себе важный и легкодоступный пониманию смысл — людям XVI века не нужно было лазить в словари, чтобы уяснить себе, скажем, то, следует ли им радоваться или возмущаться, если их сравнили с Иродом или Иеровоамом.
В свете нашего предположения нам интересны два места в посланиях Ивана к Курбскому. Первое — то, где он сравнивает себя с царем Давидом. Как известно, знаменитый царь-псалмопевец каялся перед Господом в прелюбодеянии с Вирсавией, мужа которой отослал на войну. Не значит ли это, что Иван повторил этот грех с женой какого-нибудь из своих воевод, находившихся в Ливонии, за что подвергся суровому осуждению Сильвестра? Впрочем, тут ничего нельзя утверждать наверняка. Зато второе место из царского послания, касающееся разлада Моисея с Аароном (Числа, XII, 1), выглядит как вполне конкретная ссылка на реальные события. Напомню, что первосвященник Аарон упрекал Моисея «за жену Ефиоплянку, которую он взял, — ибо он взял за себя Ефиоплянку…».
Вернемся в август 1560 года. Спустя всего неделю после смерти Анастасии, в среду 14 августа, Макарий, святители и бояре «били челом царю и великому князю, чтобы государь скорбь о своей царице и великой княгине отложил, а положа упование на Бога, помыслил, чтобы ему женитьбою не длити, занеже он государь в юношеском возрасте, тех еще лет не дошел, чтоб ему можно без супружества быти, и он бы государь для христианские надежи женился ранее, а себе бы нужи не наводил». Иван думал недолго: уже в пятницу он порешил «скорбь о своей царице отложить» и «нужи себе не наводить» и «то дело о женитьбе совершити…». Второй женой царя стала черкесская княжна Мария Темрюковна — «ефиоплянка».
Ясно, что Макарий и бояре выполняли лишь волю самого Ивана: неуемное сладострастие не покидало царя в течение всей его жизни. Между тем учение Церкви, разрешая второй брак в случае смерти жены, советует все же воздерживаться от такого шага. Однозначного взгляда на этот вопрос, впрочем, не существует. Апостол Павел пишет (Первое послание к Коринфянам, глава 7): «Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я. Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться» — и добавляет: «Впрочем сие сказано мною как позволение, а не как повеление. Ибо желаю, чтобы все люди были как и я; но каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе». Нет, однако, сомнений, что для Сильвестра с его строгим взглядом на брачные отношения второй брак Ивана был «прелюбодеянием» (вспомним, что в «Домострое» Сильвестр советует сыну брать пример с себя — никогда не знавшего другой женщины, кроме первой жены).
Мы можем утверждать, что в эти августовские дни непреклонный фарисей Сильвестр (а с ним и «ангелам подобный» Адашев) выказал меньше понимания и такта, чем митрополит Макарий и другие, — «блуд же тако горько осуди, яко сам без тела и бесплотен», по выражению царя. Вероятно, в ход пошли обычные запугивания «видениями» и «предсказаниями». В приведенном выше отрывке из Книги Чисел Господь отвечает Аарону: «Если бывает у вас пророк Господень, то Я открываюсь ему в видении, во сне говорю с ним; но не так с рабом Моим Моисеем, — он верен во всем дому Моему: устами к устам говорю Я с ним, и явно, а не в гаданиях, и образ Господа он видит; как же вы не убоялись упрекать раба Моего, Моисея?»
В 1560 году Иван отказал Сильвестру в том главном, на чем зиждилось все его влияние, — в его нравственном превосходстве, основанном на святости жития (в старорусском, домостроевском смысле). Сильвестр, этот Антей благочестия, пал сразу же после того, как был лишен дарующей ему силы родной почвы. Отныне царь не нуждался в посредниках, чтобы следовать велениям Всевышнего, ибо Господь говорил с ним «устами к устам». К царской порфире Иван присоединил ризы первосвященника. Он один, и никто другой, имел право изрекать Божью волю. Противодействие ему стало не просто преступлением, а хуже того — нечестием, кощунственным святотатством. А к таким поступкам тогда не ведали снисхождения — «и нача царь быти яр…».
С этого времени Иван обнаруживает все симптомы душевного заболевания, имя которому — абсолютное своеволие. Главный его симптом — желание уподобиться Творцу в произволе, а не в творчестве. Эта болезнь земных богов особого рода, из тех, что лечится только молитвой.