Орудием насаждения и укрепления веры стала инквизиция — ужасная язва Испании. Святейшая инквизиция простирала свои объятия язычнику и грешнику, но в одной руке она держала меч, а в другой — факел. В семивековой рукопашной схватке с исламом испанский католицизм вдохновлялся примером не страдающего Бога Голгофы, а грозным Богом Иисуса Навина, истреблявшего в Ханаанской земле поголовно не только идолопоклонников, но и их скот. В XV веке, когда мавры сложили оружие, по всему полуострову вскрылись кратеры инквизиции, чтобы неугасимо пылать в течение четырехсот лет. Торквемада обратил Кастилию в море пламени. В течение восемнадцати лет 10 000 осужденных были сожжены живыми, 7000 заочно, в изображениях. Статуи апостолов, воздвигнутые на площади Севильи, покрылись толстым слоем жирной сажи от сгоревших тел. Около 1483 года в одной Андалусии насчитывалось до 5000 опустелых домов. Инквизиция считала себя правовернее Рима: она пренебрегала папскими советами и цензурой.
Этот священный каннибализм странным образом совпал с покорением Мексики. Суровые и безжалостные монахи, сопровождавшие армию Кортеса, нашли там еще более страшных жрецов-палачей, питающих богов-людоедов. Догматом этого жестокого культа было убийство, обрядами — пытки. Верховный жрец облачался для служения в ризы, красные от запекшейся крови; он вырывал сердца у жертв, привязанных к каменным алтарям, и золотой ложкой вкладывал их в чудовищный рот идола. Освящение великого храма в Мехико было отпраздновано убийством 64 000 жертв. Лейтенант Кортеса Тапиа насчитал 130 000 черепов в подземельях святилища.
Инквизиция при этом зрелище, казалось, была охвачена духом кровавого соревнования. Это была эпоха ее наиболее обильных казней. Говорили, что она вдохновлялась этими мрачными богами: принеся Христа в Мексику, она вернулась обратно с Вицли-Пуцли[14].
Инквизиция не только терроризировала героическую Испанию, она ее ожесточила и развратила. Для того чтобы не стать ее жертвой, нация сделалась ее соучастницей. Инквизиция породила презренное племя доносчиков, шпионов и сыщиков. К концу XVI века каждый кастилец делается шпионом шпиона.
Сами короли трепетали перед этим подозрительным чудовищем. Филипп II повелел одному вице-королю Нового Света подставить свою спину под бич инквизиции за то, что он ударил одного из ее сочленов. При вступлении на престол он отдал в ее руки своего учителя, архиепископа Толедского, со словами: «Если у меня самого в жилах будет кровь еретика, то я сам отдам свою кровь». Передают, что Филипп III искупил слово сострадания, которое вырвалось у него во время одного аутодафе, несколькими каплями крови, выпущенной из его руки ножом палача.
Между тем в Испании вскоре стало не хватать добычи для ищейки с факелом в зубах, которую инквизиция избрала своей эмблемой. Мавры и евреи стали редки, еретики и вовсе исчезли. Зато протестантизм быстро распространялся в Нидерландах. Филипп II заявил, что предпочитает видеть эту провинцию разоренной, но покорной Богу, чем процветающей, но еретической. По его приказу тысячи людей были сожжены на кострах, обезглавлены, погребены заживо. В ответ на эти зверства в Нидерландах вспыхнуло восстание. Тогда в страну была двинута испанская армия во главе с непреклонным фанатиком герцогом Альбой. За пять лет своего пребывания в Нидерландах Альба отправил на костер и эшафот свыше 8000 человек, вырезал почти поголовно несколько городов.
Маленький народ Нидерландов выстоял в этой неравной борьбе и добился свободы. Позорным поражением окончилась и борьба Филиппа II с Англией за господство на море. В 1588 году адмирал Фрэнсис Дрейк пустил на дно половину Непобедимой Армады. А после вступления на французский престол Генриха IV Бурбона рухнули планы Филиппа сделать Францию провинцией испанской монархии. Паутина, раскинутая Филиппом по Европе, рвалась повсеместно.
Короля-изувера охватила глубочайшая мизантропия. Жизнь останавливалась у порога его дворца, как трава у подножия скалы. Сам Эскориал, построенный им едва ли не с той же целью, с какой фараоны строили свои пирамиды, имел форму рашпера — орудия пытки, на котором принял мученическую смерть святой Аоренцо, особо чтимый этим благочестивым извергом. Дворец стал частью пустыни, его окружавшей. «Двор, — говорит одна итальянская реляция, написанная около 1577 года, — в настоящее время весьма малолюден, потому что там встречаешь лишь тех, кто имеет отношение к личным покоям короля или к его совету, так как большинство из cavalieri privati (придворных. — С.