Придворный этикет напоминал монастырский устав. Филипп II, вступив в Эскориал, словно дал обет молчания. Депутации, которые он принимал, не слышали от него ни одного слова: после их речей он склонялся к уху своего министра, и тот отвечал вместо него. Даже королевский секретарь, сидевший с Филиппом II за одним столом, вместо слов получал от него записки — вплоть до мельчайших распоряжений. Мир был для Филиппа II огромным пергаментом, на котором он писал свои политические заклинания. Но этот пергамент в сознании короля со временем ссыхался, словно шагреневая кожа; вскоре и Эскориал стал для него слишком просторным. Свои последние годы он провел заживо похороненный в комнате с одним окном, у подножия главного алтаря дворцовой церкви. Возле этого склепа Филипп II велел поставить свой гроб. За несколько часов до смерти он приказал принести череп и возложил на него свою корону.
Но может быть, бесчинства творились только на престолах? Может быть, рядовой европеец представлял образец благонравия? Увы, даже лучшие люди того времени зачастую опровергали аксиому о несовместимости гения и злодейства.
Бенвенуто Челлини — яркий тому пример. В книге «Жизнь Бенвенуто Челлини, рассказанная им самим» он вспоминает, что однажды, когда ему было пять лет, его отец, сидевший у очага с виолой, увидел маленького зверька вроде ящерицы, резвящегося в пламени, — саламандру. Отец подозвал мальчика и дал ему затрещину — чтобы тот навсегда запомнил видение. Читая эту книгу, написанную рукой уже старого человека, дрожащей не от слабости, но от заново переживаемого гнева или восторга, видишь пламень, пожирающий самого Челлини. Ярость буквально душит его. От первой до последней страницы он неистовствует, бесится, бранится, громит, обвиняет, рычит, угрожает, мечется; работа, потасовки и убийства лишь ненадолго выпускают из него пар. Ни одна обида, как бы незначительна она ни была, не остается неотомщенной, и о каждом возмездии рассказывается простодушно и чистосердечно, без капли сожаления и раскаяния. Удивляться тут нечему — это Италия тиранов и кондотьеров. (Стендаль в одном из своих итальянских писем приводит такую статистику местных нравов, относящуюся к более цивилизованным временам: в Брешии, пишет он, на 30 000 жителей ежедневно случается 60—80 убийств, в то время как Париж с его почти миллионным населением дает могильщикам в два раза меньше работы.) Тигр не терпит, когда его дергают за усы. Челлини, этот бандит с руками демиурга, пускает в ход кинжал не реже, чем резец. Помпео, золотых дел мастер папского двора, с которым у Челлини были счеты, убит им в Риме прямо на улице. Убийство не входило в его намерения, поясняет Челлини, «но, как говорится, бьешь не по уговору». Убийцу своего брата, какого-то солдата, он выслеживает «как любовницу», пока не закалывает его у дверей кабака ударом стилета в шею. Почтового смотрителя, который не вернул ему после ночлега стремена, он убивает из аркебузы. Работнику, ушедшему от него в разгар работы, он «решил в душе отрезать руку». Один трактирщик возле Феррары, у которого он остановился, потребовал уплаты за ночлег вперед. Это лишает Челлини сна: он проводит ночь, обдумывая планы мщения. «То мне приходила мысль поджечь ему дом; то зарезать ему четырех добрых коней, которые у него стояли в конюшне». Наконец «я взял ножик, который был как бритва; и четыре постели, которые там были, я все их ему искрошил этим ножом». Свою любовницу-натурщицу, изменившую ему с одним из его подмастерьев, он заставлял часами позировать в самых неудобных позах. Когда девушка потеряла терпение, Челлини, «отдавшись в добычу гневу… схватил ее за волосы и таскал ее по комнате, колотя ее ногами и кулаками, пока не устал». На следующий день она снова ласкается к нему; Челлини размякает, но как только его снова «разбередили» — опять беспощадно колотит ее. (Кстати сказать, это та самая натурщица, которая послужила ему моделью для безмятежной «Нимфы Фонтенбло».)
Здесь я должен напомнить читателю то, что говорится в великолепном предисловии Мериме к «Хронике царствования Карла IX». «Убийство или отравление в 1500 году, — пишет Мериме, — не внушали такого ужаса, какой они внушают теперь. Дворянин предательски убивал своего врага, просил помилования, получал его и снова появлялся в обществе, где никому не приходило в голову отворачиваться от него. Случалось даже — если убийство было вызвано чувством законной мести, — что об убийце говорили, как теперь говорят о порядочном человеке, который убил бы на дуэли наглеца, жестоко его оскорбившего».
Да, Челлини был убийцей, как и половина добрых католиков того времени. Совесть даровала ему «легкий сон», а жизнь выработала у него привычку широко огибать углы домов — предосторожность, не лишняя в тот век даже для человека, который не знал, «какого цвета бывает страх». Участие Челлини в обороне Флоренции от войск Карла Бурбона и головокружительный побег из папской тюрьмы имеют тот же духовный источник, что и его преступления. Думаю, слово «мужество» будет здесь уместно.