После всего этого странно слышать, как Челлини называет себя меланхоликом.
Если так вели себя гении, то что говорить про остальных?
Политика и частная жизнь были неотделимы от уголовщины. Прочтите европейские хроники того времени — и, как замечает К. Валишевский, в ряде случаев ужасы опричнины покажутся вам превзойденными. В Париже Карл IX и Екатерина Медичи устраивают Варфоломеевскую ночь — кровавое избиение протестантов, бойню, которая в течение нескольких недель повторяется в других городах Франции; общее количество жертв достигает 30 000 человек.
«Французы спятили, им отказали разом // И чувства, и душа, и разум», — так оценил Варфоломеевскую ночь Агриппа д’Обинье в «Трагических поэмах».
Но подобных отзывов было буквально единицы, они тонули в потоке какой-то пьянящей эйфории, охватившей католический Запад. Известия о Варфоломеевской ночи были с одобрением встречены в Ватикане и Мадриде, где буквально изнывали от какого-то кровавого сладострастия.
Вот что доносил с восторгом испанскому королю Филиппу II его парижский посол Цунига:
«В то время как я пишу, они (католики) убивают их всех, срывают с них одежды и влачат их по улицам; они грабят дома и не дают пощады даже детям. Да благословен будет Господь, который привлек французских принцев к своему святому делу! Да внушит он сердцам их продолжать так, как они начали!»
Сам король испанский, получив известие о Варфоломеевской ночи, рассмеялся от радости — как говорят, в первый и последний раз в своей жизни. Он велел пропеть Те Deum («Тебя, Бога, хвалим») в монастыре св. Иеронима и немедленно ответил Цуниге: «Ваше известие было одной из величайших радостей, когда либо выпадавших на мою долю. Сейчас же выразите королеве-матери удовлетворение, которое вызывает во мне действие, столь угодное Богу и Христу; оно будет перед потомством величайшей славой короля, моего брата».
Не менее довольна была и королева-мать Екатерина Медичи. Она изъявила свое удовольствие в форме сжатой и логичной. «Гораздо лучше, чтобы это случилось с ними, чем с нами», предвосхитив знаменитую формулу «готтентотской морали» (в XIX веке христианские миссионеры записали следующий диалог с представителем африканского племени готтентотов: «Что такое плохо?» — «Это когда мой сосед побьёт меня, угонит мой скот, похитит мою жену». — «А что такое хорошо?» — «Это когда я побью моего соседа, угоню его скот, похищу его жену»).
Папа римский Григорий XIII заявил, что Варфоломеевская ночь стоит пятидесяти таких побед, как знаменитый разгром турецкого флота при Лепанто (1571).
Ну, а поэт Брантом отозвался об избиении тысяч своих соотечественников почти в ироничном ключе, единственно благодаря Бога за то, что не оказался в ту ночь в Париже (недаром позднейший критик заметил: «Этот человек ни разу в жизни не поинтересовался вопросом, что такое добро и зло»).
Одним из немногих европейских государей, кто публично осудил это варварство, был великий государь Иван IV Васильевич, который, что ни говори, никогда не казнил подданных по соображениям религиозной розни. В письме к тестю Карла IX, императору Максимилиану II грозный царь писал: «А что, брат дражайший, скорбишь о кроворозлитии, что учинилось у Францовского короля в его королевстве, несколько тысяч и до сущих младенцев избито; и о том хрестьянским государям пригоже скорбети, что такое безчеловечество Француской король над стольким народом учинил и столько крови без ума пролил» (писалось это в то время, когда сам царь Иван уже отменил опричнину).
Шведский король Эрик XIV со своим Малютой — Персоном — в один день обезглавливает в Стокгольме 94 епископов, сенаторов и патрициев. Инфант дон Карлос, прежде чем им занялись поэты и драматурги, мучает животных и слуг, живьем жарит птиц и калечит лошадей из своей конюшни. Хагенбах, правитель Эльзаса, устраивает знаменитый праздник, на котором приглашенные мужчины должны узнать своих догола раздетых жен, укрытых под вуалями; ошибившихся сбрасывают с лестницы. В Ферраре, при наиболее цивилизованном итальянском дворе, кардинал Ипполит д’Эсте, недовольный популярностью в народе своего брата Джулио, приказывает вырвать у него глаза в своем присутствии. Генрих VIII Английский на другой день после казни Анны Болейн ведет к алтарю Джоан Сеймур, в то время как голова его противника, епископа Рочестерского Фишера, украшает решетку лондонского моста. Все это творилось в мирное время. А ведь были еще и ужасы войны…
Кажется, довольно. Надеюсь, читатель убедился, что Европа XVI века отнюдь не представляла собой умиротворяющий образец благостного жития. Так какое же имели право европейские авторы писать о царе Иване как об исключительном чудовище своего времени, перешедшем, так сказать, границы зла, как о преступнике, лицо которого — Кошмар и имя — Ужас, как о сопернике Калигулы и Нерона?