Что это — лицемерие, ксенофобия? Вариация на тему поговорки о соломинке в чужом глазу? Да, конечно… Но не только это. Полагаю, что проблема восприятия Грозного западным сознанием есть во многом проблема лингвистическая. Дело в том, что прозвище царя Ивана непереводимо на европейские языки. Скажем, по-английски и по-французски оно звучит как Terrible, что означает «ужасный», «страшный». Любой русский человек сразу чувствует искажение смысла. Вот что писал сам Иван Стефану Баторию в ответ на его упрек в том, что во время приема польского посольства царь окружил себя рындами, вооруженными секирами: «Это чин государский, да и гроза». Иными словами, «гроза» — это всего лишь признак царского достоинства. В одном современном сочинении говорится: «Нельзя царю без грозы быти».
Неестественность политического сосуществования самодержавия и набившихся в Москву удельных княжат ощущалась не одним Иваном. Лет за двадцать до опричных казней Иван Пересветов подал царю челобитную, которая теперь кажется написанной задним числом в оправдание опричнины. Автор призывает царя быть грозным и самоуправным, и тогда другого такого государя во всей вселенной не будет, лишь бы Бог соблюл его от «ловления вельмож». Вельможи у царя худы, завладели всем царством, крест целуют да изменяют, не дают управы на сильных бедным и беспомощным; царь междоусобную войну «на свое царство пущает», назначая их управителями городов и волостей, а они от крови и слез христианских богатеют и ленивеют. Кто приближается к царю вельможеством, а не воинской заслугой или другой какой мудростью, тот — чародей и еретик, того жечь надо. Других способов решения политических вопросов тогда не знали. Даже один иностранец, посмотрев на московское правосудие, написал: «Дай Бог, чтобы и наших упорных мятежников научили таким же способом обязанностям по отношению к государям».
По словам И.Е. Забелина, народ вынес царя Ивана «как страшную физическую грозу, с чувством страха, с чувством ежеминутной гибели, с мыслью, что тут ничего не поделаешь, что это бушует и все громит непобедимая первозданная стихия. Народ потому и не удивился, что здесь на самом деле бушевала первозданная стихия его быта, оттого бушевала, что воплотилась в самые широкие размеры личной воли старшего. Народ, напротив, отнесся к Грозному не только без всякой ненависти, но и с большим сочувствием, как к эпическому богатырю — покорителю татарских царств и выводителю
Самые лютые казни воспринимались людьми того времени как наказание Божие за грехи — как мор, голод и другие бедствия. В глазах русских людей Грозный был «тираном» в том же смысле, что и Господь Бог. В обоих случаях — в глазах и верующего, и верноподданного — любое действие верховного владыки было заранее оправдано. Размеры власти грозного царя были санкционированы общественным сознанием.
Сделаю оговорку: я ни в коем случае не хочу, чтобы меня приняли за апологета Грозного. Неприятная сторона ремесла историка состоит в том, что он в любом леденящем душу историческом злодеянии ищет — и обыкновенно находит — некоторые основания для его совершения. Более того, ему, как никому другому, известно, что ничто не совершается без греха и что прогресс рода человеческого едва ли искупает те страдания, ценой которых он был достигнут. Я пишу биографию, в которой трагедия главного героя совпадает с трагедией целой страны. А трагедия предполагает обоюдную правоту самого героя (по крайней мере, в том, что он не мог действовать иначе) и карающей его силы. Если мы хотим понять Грозного, нам следует признать в нем не чудовище, а человека. Человек же, как мне представляется, может быть понят лишь при наличии хотя бы малой толики любви к нему. Но любить еще не значит оправдывать… Пытаясь объяснить народную покорность, великое русское молчание, которое повергало в отчаяние автора «Князя Серебряного», я в то же время не хотел бы быть заподозренным в том, что я не знаю, как следует отнестись к убийству нескольких тысяч человек. Полагаю также, что поучать читателя в этом направлении было бы с моей стороны неуважением.