Иван Грозный полностью

И тем не менее: не было чудовища, не было «тирана», не было, собственно говоря, даже преступника, ибо по понятиям общества для государя не существовало недозволенного, — а был самодержец, очарованный красотой самодержавия, писавший Курбскому: «Неужели ты видишь благочестивую красоту (курсив мой. — С. Ц.) там, где царство находится в руках попа-невежды и злодеев изменников, а царь им повинуется?»; был человек, которому захотелось полного произвола. А человек именно тогда и наслаждается своим произволом, когда делает вещи непозволительные, беззаконные, неслыханные, невероятные. Нарушение всех законов Божеских и человеческих составляет необходимую потребность и главное наслаждение необузданного произвола. Царь Иван был грозовым разрядом русской свободы, скопившейся в одном человеке за счет всех остальных маленьких свобод. Да, Русь притихла, смолкла перед этим разрядом огромной силы. Но нельзя сказать, что она совсем ничем не ответила на него. Безграничному произволу она противопоставила его абсолютную противоположность — святость.

Весной 1566 года Иван пошел на значительное смягчение опричной политики. Князь Владимир Андреевич Старицкий получил назад кремлевский двор, ранее отобранный в опричнину. В апреле под поручительство духовенства и думы был выпущен из тюрьмы князь Михаил Иванович Воротынский. Ему возвратили родовое удельное княжество и одно из первых мест в думе. В мае из казанской ссылки в свои вотчины вернулось более ста семейств суздальской, ростовской и стародубской знати.

Попытка примирения с земщиной была вызвана намерением царя продолжить активные военные действия против Речи Посполитой. В конце июня в Москве собрался Земский собор. Опричники на нем не присутствовали, потому что Иван, во-первых, не хотел раздражать земских, а во-вторых, он намеревался переложить военные тяготы целиком на плечи земщины, добившись от нее приговора о продолжении войны.

Второй цели он достиг без труда. Земские «чины» высказались в пользу возобновления войны за Ливонию с Польшей и Литвой. По мнению духовенства, от уступки Речи Посполитой ливонских земель «тесноты будут великие… Великому Новгороду и иных городов торговым людям торговли затворятся». Дума полагала, что перемирие нужно полякам для того, чтобы сосредоточить военные силы в Ливонии, а тогда и «Полоцку не простояти», да «и Пскову будет нужа, не токмо Юрьеву». Бояре советовали царю, «прося у Бога милости, ныне с королем промышляти». «А нам всем, — говорили они, — за государя головы свои класти…» О своей готовности служить государю заявили и дворяне: «…что государю нашему пригоже, за то за все стояти, а наше дело, холопей его, за него государя и за его государеву правду служити ему, государю своему, до своей смерти». Они клялись положить свои головы за десятину полоцкой земли: «Ныне на конях сидим, и мы за его государское с коня помрем». Столь же решительно стояли за войну приказные люди и купечество: «Мы люди неслужилые, службы не знаем. Но ведает Бог да государь, что не стоим не токмо за свои животы, но мы и головы свои кладем за государя везде, чтобы государева рука была высока…»

Утвердив царский приговор о войне, соборяне присягнули служить царю «правдою… безо всякой хитрости» и «против его недругов стояти».

Зато заставить земщину забыть об опричных обидах не удалось. Уступки власти повели не к примирению с обществом, а к тому, что недовольство опричниной стало высказываться вполне открыто. Летописец говорит, что «бысть в людях ненависть на царя от всех людей и биша ему челом и даша ему челобитную за руками (подписями. — С. Ц.) о опричнине, что не достоит сему быти». Иностранец Шлихтинг, очевидец событий, свидетельствует о том, что около трехсот знатных лиц из земщины явились во дворец с протестом против опричных бесчинств и потребовали упразднения опричнины. Содержание поданной царю челобитной Шлихтинг передает следующими словами: «Все мы верно тебе служим, проливаем кровь нашу за тебя. Ты же за заслуги воздаешь нам такую благодарность. Ты приставил к шеям нашим телохранителей, которые из среды нашей вырывают братьев и кровных наших, чинят обиды, бьют, режут, давят, под конец и убивают».

Итак, за свою поддержку внешней политики царя земщина потребовала вполне определенную цену. Тревожному настроению в столице способствовало и то, что накануне открытия собора «взошла туча темна и стала красна, аки огнена, и после опять потемнела, и гром бысть и трескот великий и молния и дождь, и до четвертого часу». Буря была принята за предзнаменование кровавых событий.

В эти дни в Москву приехал игумен Соловецкий Филипп.