Казалось, сбывалось библейское пророчество о том, что разделившееся царство не устоит.
Но Русская земля устояла.
Воеводы больше недели не решались известить царя о случившемся. Все это время Иван молился, затворившись в одном из древних монастырей Ростова. Позже он по- своему расценил поступок воевод: «Москву уже сожгли, а меня не извещали десять дней. Ведь это измена немалая…»
Царь был потрясен бедствием. Ханские послы, доставившие Ивану грамоту Девлет-Гирея, нашли его готовым на значительные уступки Крыму. Девлет-Гирей разговаривал с московским владыкой уже как со своим данником. «Жгу и пустошу все за Казань и Астрахань, — писал он. — Будешь помнить… Я пришел в твою землю с войсками, все поджег, людей побил; пришла весть, что ты в Серпухове, я пошел в Серпухов, а ты из Серпухова убежал; я думал, что ты в своем государстве в Москве, и пошел туда; ты и оттуда убежал. Я в Москве посады сжег и город сжег и опустошил, много людей саблею побил, а других в полон взял, все хотел венца твоего и головы; а ты не пришел и не стал против меня. А еще хвалишься, что ты московский государь! Когда бы у тебя был стыд и достоинство, ты бы против нас стоял! Отдай же мне Казань и Астрахань, а не дашь, так я в государстве твоем дороги видел и узнал, и опять меня в готовности увидишь». Крымские послы передали Ивану вместо обычных подарков нож.
Царь шел на большие унижения, чтобы умилостивить хана и добиться немедленного мира. Передавали, что он вышел к ханским послам одетый в сермягу и баранью шубу со словами: «Видите, в чем я? Так меня хан сделал! Все мое царство выпленил и казну пожег, дать мне нечего хану!» В ответной грамоте царь
Обыкновенно историки злорадствуют над таким самоуничижением Грозного, мотивируя его уступчивость трусостью и полным упадком духа. Почему, собственно? Не одно поколение великих князей ползало на брюхе перед золотоордынскими ханами, чтобы отвести от Руси угрозу татарского разорения, и об этом принято писать с большим сочувствием, как о свидетельстве выдающегося государственного ума и пламенных патриотических чувств собирателей Русской земли. Однако для Грозного сделано исключение, между тем как одно то, что он ради государственных выгод смирил свою непомерную гордыню, говорит о его незаурядной силе духа и дипломатических способностях и должно быть поставлено ему в несомненную заслугу перед Россией. К тому же совершенно очевидно, что Иван на самом деле и не думал поступаться Астраханью, а просто выигрывал время, стремясь втянуть Девлет-Гирея в долгие и бесперспективные пререкания по поводу статуса Астраханского ханства.
Сожжение Москвы повлекло за собой новые розыски об измене. Царь не сомневался, что московские перебежчики, которые навели хана на Москву, состояли в связях с земскими боярами. Два года спустя, в беседе с крымским послом он сказал: «Брат наш (Девлет-Гирей. — С.
Главной фигурой в новом «изменном деле» был князь Иван Федорович Мстиславский, приходившийся царю троюродным братом. Мстиславский состоял в родстве с касимовским ханом Саин-Булатом, который приходился ему зятем. Боярина оговорил служилый татарин, названный в материалах дела «Барымским царевичем», который был пойман под Москвой (после пожара) при попытке переметнуться к своим соплеменникам. На допросе он показал, что действовал по наущению Мстиславского, который после смерти князя Бельского возглавил русское войско. По словам татарина, князь Иван Федорович советовал хану не идти назад в Крым, а засесть в сожженной Москве. (Показания «Барымского царевича» два года спустя подтвердили холопы Мстиславского, возвратившиеся из татарского плена.)
Иван возложил на Мстиславского и руководство боярской думы всю вину за постигшую столицу катастрофу. По требованию царя Мстиславский подписал грамоту, в которой всенародно признавался в том, что вместе с соообщниками навел татар на «святые места» и своей изменой погубил Москву. С боярина также взяли обязательство «впредь будучи, веры христианской держаться твердо, в вере не соблазняться и к иной вере не приставать».