— О больших делах мы с тобой говорить не будем, чтобы тебе не было досадно, — сказал он, — а вот малое дело. У тебя борода подсечена, а бороды подсекать и подбривать не велено ни попу, ни мирским людям. Ты в римской вере поп, а бороду сечешь. Откуда это взял и по какому учению?
Поссевино оправдался тем, что бороды не сечет и не бреет, а имеет малую от природы. Иван между тем продолжал:
— Сказывали нам, что Папа Григорий сидит на престоле и носят его и целуют ногу, — а на сапоге крест, а на кресте распятие. Прилично ли это?
Видя, что царь ведет диспут в ироническом ключе, Поссевино, тем не менее, настроился на серьезный лад и распространился о достоинстве и величии Папы, об особенной благодати над Римом, о которой свидетельствует множество мощей, находящихся в этом городе; доказывал, что Папа садится на престол не из гордости, а для благословения многочисленного народа, что поклонение ему совершается в воспоминание того, как в древние времена народ падал к ногам апостолов.
— Достойному — достойное, — заключил он. — Папа есть глава христиан, учитель всех государей, сопрестольник апостола Петра. Мы величаем и тебя, государь, как наследника Мономаха. — С этими словами он поклонился царю в ноги.
Но тут Иван отбросил всякие шутки. Поссевино, сам того не ведая, наступил царю на мозоль, затронув вопрос о священстве и царстве. Возвеличивание Папы рассердило Ивана, и он возвысил голос:
— Нас, великих государей, и следует почитать по царскому венцу, а святителям надо смирение показывать и не возноситься выше царей. Папа Григорий называется сопрестольником Петру апостолу, а по земле не ходит и велит себя на престоле носить, — значит, хочет Христу уподобиться! Но Папа не Христос, его престол не облако, и те, что носят его, не ангелы! Были папы, которые поступали по Христову учению и святооческому преданию, и тех мы чтим, как сопрестольников апостольских. Все же прочие — волки, а не пастыри.
— Если для тебя Папа волк, а не пастырь, то мне и говорить нечего! — возмущенно заявил Поссевино и тут же испуганно осекся, заметив, как побелели костяшки царевой руки, державшей посох.
— Это какая-то деревенщина на рынке научила тебя так разговаривать со мной, как с равным и как с мужичьем! — в гневе вскричал царь.
Все присутствующие думали, что Иван тут же прибьет иезуита, а бояре, стоявшие ближе всего к Поссевино, грозили ему тем, что если царь не убьет его сейчас, то они потом все равно его утопят.
Однако Иван быстро успокоился и даже ободряюще потрепал оробевшего иезуита по плечу.
— Я же говорил, что нам нельзя беседовать о вере: без раздорных слов не обойдется, — примирительно сказал он. — Оставим это.
По случаю идущего Великого поста царь пригласил Поссевино в ближайшее воскресенье посетить православное богослужение. Иезуит выдвинул множество отговорок, но в конце концов согласился. Однако перед самыми воротами храма апостольский легат, так ратовавший за взаимное посещение католиками и православными чужих храмов, все-таки улизнул. Все думали, что царь рассердится, но Иван только досадливо потер себе лоб и сказал: «Ну, пусть делает как знает».
На второй аудиенции царь извинился перед Поссевино за то, что назвал Папу волком, и попросил его изложить письменно расхождения между православием и католичеством для обсуждения этого вопроса на церковном соборе.
Этот собор, открывшийся в марте, начался с неслыханного скандала. Один из святителей, Ростовский архиепископ Давид, ознакомившись с сочинением Поссевино, во всеуслышание «ересь свою объяви» — одобрительно отозвался о Флорентийской унии. Собор тут же, «ересь его изобличив, послал в монастырь под начал, дондеже в чувство приидет». Прочие иерархи отказались вступать в спор с иезуитом, осудив его сочинение. Таким образом, Иван оказался единственным, кто не только сразился с папским послом, но и в общем-то одержал над ним верх. Поссевино писал, что царь Иван считает себя избранником Божиим, почти светочем, которому предстоит озарить весь мир, и убежден, что нет никого более ученого и более исполненного истинной религии, чем он сам. Упрочение его ученого престижа было чрезвычайно важно для царя. После недавних покаяний Иван с новой силой ощутил себя вселенским царем православия.
Кроме архиепископа Ростовского, Поссевино обнаружил в Москве еще только одного сторонника унии с Католической церковью — какого-то попа Ивана, который готов был ехать с ним в Рим. Но когда иезуит в следующий раз осведомился о нем, то узнал, что любознательный батька избывает свою ересь в дальнем монастыре.
Вскоре Поссевино выехал по санному пути назад в Польшу. Сидя в утепленной карете, он с наслаждением поглаживал связку драгоценных черных соболей — подарок Ивана — и радовался каждой новой версте, удалявшей его от ненадежного гостеприимства московского царя.