«Надобно перенестись в XVI век, — пишет С.М. Соловьев, — чтоб понять всю силу впечатления, какое производили на современников эти слова: завоевано татарское царство! Только несколько лет назад молодой великий князь решился принять этот страшный титул царя, означавший до сих пор преимущество татарских ханов, верховных правителей, пред которыми преклонялись наши князья. Вспомним, что Иоанн III, требовавший равенства с императором германским и султаном, не думал о равенстве с царем крымским и бил ему челом. И вот царство татарское завоевано… После многих веков страдания и унижения явился наконец царь на Руси, который возвратил ей счастливое время первых князей-завоевателей. Понятно отсюда, почему Иоанн IV стал так высоко над своими предшественниками, почему для русских людей XVII века это был самый величественный образ в русской истории, загораживающий собою все другие образы… Завоевание Казанского царства было подвигом необходимым и священным в глазах каждого русского человека; подвиг этот совершался для защиты христианства от бусурманства, для охранения русских областей, опустошаемых варварами, для освобождения пленников христианских. Наконец впечатление усиливалось еще рассказами о необыкновенных трудностях подвига, ибо все прежние походы не могли идти в сравнение с походом казанским».
Действительно, для русских современников покорения Казани и их ближайших потомков — русских людей XVII века — Иван Грозный остался легендарным, полубылинным героем, осиянным славой неслыханной победы над извечным врагом Руси. Однако существует стойкая историческая тенденция принижать личный вклад царя в общую победу. Дело представляется так, что все совершилось едва ли не помимо воли самого Ивана, стараниями одних его сподвижников, «избранной рады»; более того, Иван, говорят нам, во время штурма трясся от страха, да и потом обнаружил полное отсутствие мужества. Это мнение основывается на двух отрывках — из сочинений князя Курбского и самого Ивана. В первом случае имеется в виду эпизод, когда у царя, в тяжелую минуту штурма 2 октября, от страха изменилось будто бы лицо и сокрушилось сердце, так что воеводам пришлось взять его коня под уздцы и чуть не насильно везти Ивана к месту сражения. Это обвинение в трусости вообще спорно, ибо исходит из уст Курбского. Один иностранец, напротив, свидетельствует, что царь во время приступа распоряжался умело и «прыгал от радости и все заставлял солдат помогать друг другу»; летописец упоминает, что, когда князь Михаил Воротынский, первым ворвавшийся в Казань, запросил подмоги, царь послал ему Большой полк и
Второй отрывок имеет более веса, так как является собственным признанием Грозного. Описывая свое «пленение» вельможами, царь упоминает случай из казанского похода, когда после взятия Казани между ним и воеводами возникли разногласия по поводу возвращения в Москву. Вопреки ясно выраженному желанию государя, воеводы настояли, чтобы его в пути сопровождал лишь небольшой отряд: его, жалуется Иван, «аки пленника всади в судно, везяху с малейшими людьми сквозь безбожную и неверную землю»; ему казалось, что «рада» рисковала его жизнью: «нашу душу во иноплеменные руки тщатся предати», — негодует он.
Обвинения Ивана в трусости выдвигаются вообще теми историками, которые отказываются признать в нем крупную историческую фигуру. Взятие Казани, разумеется, сильно противоречит такому взгляду на грозного царя — отсюда понятно стремление поделить причитающиеся ему лавры между его воеводами. Между тем легко увидеть, что поведение Ивана в обоих случаях не только объяснимо, но и оправданно. Безусловно, он никогда не был лихим рубакой, но военное дело любил, о чем прямо свидетельствуют многие современники. Обвинение его в трусости, если оно не является заведомо тенденциозным желанием исказить истину, может быть основано только на недоразумении, вернее, на непонимании роли и места не просто полководца, но государя на поле боя. Было бы странно требовать от него рисковать собой, зарабатывая славу удальца в ущерб обязанностям верховного главнокомандующего. Государь просто обязан беречь свою жизнь. Легко представить, чем кончилась бы осада Казани, если бы русское войско в разгар боя узнало о смерти или тяжелом ранении царя! Естественно, что Иван, с его сознанием значения своей особы и царской власти вообще, вполне справедливо полагал, что для непосредственного руководства боем у него есть воеводы; а вот о чем думали эти последние, таща царя под татарские пули и стрелы, ясно не совсем… Здесь уместно вспомнить, что и Наполеон, в качестве генерала без колебаний подставлявший себя под выстрелы, прекратил появляться в опасных местах сражения, сделавшись императором. Петр I в Полтавском сражении, да и в других битвах, также отводил себе место во второй линии войск.