Иван в изнеможении не отвечал, а между боярами вновь поднялся спор, шум и крик. К вечеру поцеловали крест Дмитрию бояре: князь Иван Федорович Мстиславский, князь Владимир Иванович Воротынский, Иван Васильевич Шереметев, Михаил Яковлевич Морозов, князь Дмитрий Палецкий, дьяк Иван Михайлов и Захарьины. А трое князей — Петр Щенятев-Патрикеев, Семен Ростовский и Иван Турунтай-Пронский — продолжали говорить:
— Будут нами владеть Захарьины: так чем нам служить Захарьиным, мы лучше станем служить князю Владимиру Андреевичу.
На другой день Иван велел написать целовальную запись на князя Владимира Андреевича, но тот прямо отказался присягать. Царь не рассердился и только сказал ему:
— Знаешь сам, что станется с твоей душой, если не станешь крест целовать: мне до того дела нет.
После этих слов он обратился к присягнувшим боярам:
— Бояре, я болен, мне не до того. А вы на чем мне и сыну моему Дмитрию крест целовали, по тому и делайте.
Присягнувшие стали уговаривать неприсягнувших, и вновь началась перепалка. Упрямцы говорили с жестокой бранью:
— Вы хотите владеть, а мы вам должны будем служить: не хотим вашего владения!
Спорящие называли друг друга изменниками, властолюбцами, раздавались упреки и угрозы.
Затем обнаружились признаки открытого мятежа. Князь Владимир Андреевич и мать его, княгиня Евфросинья, начали зазывать к себе боярских детей и раздавать им деньги. Присягнувшие бояре пришли к Владимиру Андреевичу с укоризной: мол, государь при смерти, а он вроде как празднует болезнь царя… Старицкий князь отвечал им с досадой колкими словами, а бояре перестали пускать его в государевы покои, как злодея и изменника.
Тут, наконец, подал свой голос Сильвестр, до того молчавший. Однако этот ближайший доверенный царя неожиданно вступился за князя Старицкого.
— Зачем вы не пускаете князя Владимира к государю? — говорил он боярам. — Он государю добра хочет.
Те отвечали, что служат государю и не терпят изменников. Сильвестр оскорбился и рассорился с ними.
Наконец пришлось царю сказать «жестокое слово». Собрав бояр в передних покоях, он позвал к себе присягнувших и напомнил им о крестном целовании:
— Если станет надо мной воля Божия и умру я, то вы не дайте боярам сына моего извести, бегите с ним в чужие земли, куда вам Бог укажет.
Родственникам же Анастасии он сказал:
— А вы, Захарьины, чего испугались? Или думаете, что бояре вас пощадят? Вы от них будете первые мертвецы! Так вы бы за сына моего и за мать его умерли, а жены моей на поругание боярам не дали.
После этих слов Захарьины и другие пошли в переднюю палату приводить к присяге непослушных. Опять был «мятеж» немалый, но царское увещевание возымело действие: бояре один за другим стали целовать крест, который держал дьяк Михайлов; князь Воротынский, стоя рядом, вел запись присягнувших. Последними целовали крест князь Курлятев и казначей Фуников — они сказались больными, но, по слухам, на самом деле пересылались с князем Владимиром Андреевичем, чтобы целовать крест ему, а не Дмитрию. Самого князя Старицкого бояре чуть не силою привели к присяге, грозя, что в противном случае не выпустят его из дворца, а к его матери, княгине Евфросинье, пришлось посылать трижды, прежде чем она привесила к крестоцеловальной грамоте сына княжую печать. При этом она будто бы сказала: «Что то де за целование, коли невольное?»
Иван понемногу выздоровел, распря по поводу завещания потеряла смысл и утихла. Но с того времени, говорит летописец, «бысть вражда велия государю со князем Владимиром Андреевичем, а в боярах смута и мятеж». И главное, царь разочаровался в своих ближайших советниках, Сильвестре и Адашеве. Первый явно заступился за князя Старицкого; второй вообще все время оставался как бы в стороне. Отец же Адашева выказал открытое недовольство царской родней, Захарьиными. В общем, доверие к ним было подорвано навсегда.
В послании к Курбскому Иван не преминул попрекнуть его событиями 1553 года: «Называемые тобою доброхоты, как пьяные, восшатались с попом Сильвестром и начальником нашим Алексеем (Адашевым. —