Филимонов первым напал на Дербыша, многих ногаев побил и взял в плен. В конце сентября, когда Иван был у Троицы для празднования дня святого Сергия чудотворца, пришло донесение от Черемисинова, что, приехав в Астрахань, нашел он город пустым: хан и люди выбежали, разогнанные атаманом Ляпуном. Дербыш утек к Азову и более уже не появлялся. Астрахань окончательно подпала под власть Москвы. Из Астраханского кремля стрелецкий голова легко мог наблюдать за ногаями, которые просили только позволения кочевать безопасно под Астраханью, ловить рыбу в Волге и торговать беспрепятственно. Усобицы между ногайскими князьями не прекращались, что служило залогом будущего владычества Москвы и в их землях.
Иван спокойно мог присоединить к своему прежнему титулу царя и великого князя всея Руси титулы царя Казанского и царя Астраханского.
Люди всерьез что-то предпринимают, и каждый следует своему уделу не потому, что это и вправду хорошо, не потому, что так уж заведено, а словно бы каждый твердо знал, в чем состоят разум и справедливость.
Покорение Казани еще больше укрепило Ивана в сознании величия своего царского сана. Теперь он во всем уподобился древним царям — знаменитым завоевателям. Как и они, он предписывал законы, раздвигал границы, смирял и обращал нечестивые народы. Вместе с тем, вскоре после возвращения в Москву, он познал также и тщету земной славы, бренность любого величия перед лицом смерти. Более того, в событиях 1553 года обыкновенно видят новый поворот в душе Ивана, начало его охлаждения к Сильвестру, Адашеву и всей «избранной раде». Однако и здесь, как почти во всем, что касается наших сведений о поворотных моментах в жизни Грозного, существует много неясностей.
Согласно официальной версии, дело выглядит следующим образом.
1 марта 1553 года царь занемог сильной горячкой. Положение больного с каждым днем ухудшалось и И марта стало казаться безнадежным. По Москве поползли слухи о скорой кончине государя. Народ толпился в Кремле, люди молча смотрели друг другу в заплаканные лица и не задавали никаких вопросов, боясь услышать дурную весть. Во дворце царило смятение, бояре шептались и задумывались о будущем.
Между тем Иван, несмотря на сильный жар, пребывал в сознании. По обычаю, от него не стали скрывать, что он «труден», и государев дьяк Иван Михайлов «воспомянул государю о духовной». Иван воспринял слова дьяка с твердостью и повелел «духовную совершити», завещав царство своему сыну Дмитрию, пребывавшему «в пеленицах».
Исполняя волю умирающего царя, дьяк Иван Михайлов с князем Владимиром Воротынским собрали бояр в царской столовой палате для присяги. Первым целовать крест на верность Дмитрию потребовали от двоюродного государева брата, князя Владимира Андреевича Старицкого. И вот тут-то обнаружилась измена. Владимир Андреевич отказался присягать младенцу. Воротынский и Михайлов настаивали. Тогда Владимир Андреевич рассердился и сказал Воротынскому:
— Ты б со мною не бранился и не указывал и против меня не говорил.
Воротынский на это отвечал:
— Я отдал душу государю своему царю и великому князю Ивану Васильевичу и сыну его, царевичу Дмитрию, что мне служить им во всем в правду. С тобою ж они, государи мои, велели мне говорить. Служу им, государям моим, а тебе служить не хочу. За них с тобою говорю, а если доведется, и драться с тобою готов.
И была между ними брань большая, крики, шум. Многие бояре поддержали князя Старицкого, говоря, что присягнуть младенцу означает служить царским шурьям, Захарьиным, а им, боярам, служить Захарьиным невместно.
Царь позвал ослушных бояр и начал им говорить так:
— Если вы сыну моему Дмитрию крест не целуете, то, значит, у вас другой государь есть. А ведь вы целовали мне крест не один раз, что мимо нас другого государя вам не искать. Я велю вам служить сыну моему Дмитрию, а не Захарьиным. Я с вами говорить много не могу. Вы души свои забыли, нам и детям нашим служить не хотите, в чем нам крест целовали, того не помните. А кто не хочет служить государю-младенцу, тот и большому не захочет служить, и если мы вам не надобны, то это на ваших душах.
Князь Иван Михайлович Шуйский придумал отговорку и осторожно заметил:
— Нам нельзя было целовать крест не перед государем: перед кем нам целовать, когда тебя, государя, там не было?
Но окольничий Федор Адашев (отец Алексея) высказался прямее:
— Тебе, государю, и сыну твоему, царевичу Дмитрию, крест целуем, а Захарьиным, Даниле с братией, нам не служить. Сын твой еще в пеленках, а владеть нами будут Захарьины. А мы уж от бояр в твое малолетство беды видели многие.