Иван Тургенев и евреи полностью

Автор пытается вскрыть глубинные корни психологического конфликта, возведя его к «волевой противоположности», к <…> бытийной полярности двух существ. Совершенно справедливо определять Тургенева, как «детерминиста», а Достоевского, как исповедника свободной воли, и сопоставлять это с бессилием, бесхарактерностью первого и активностью (хотя бы только потенциальной) второго. Но такая характеристика Никольского слишком схематична, направлена, так сказать, на внеопытные глубины «интеллигибельного» характера, на душу an sиch, тогда как психологически-объяснительное значение имеет лишь «эмпирический характер». По этой причине автор не схватывает пункта пересечения отдельных воззрений Тургенева, возбуждавших отталкивание в Достоевском: атеизма, русофобства[259] и германофильства. Несомненно, что «раздражал» Достоевского с а м ж и в о й Тургенев, а не те или другие его мысли. Ю.А. Никольский сам это отмечает, и все же не делает попытки показать, как же представлялся Достоевскому – Тургенев-человек, ограничиваясь поверхностными замечаниями о «завистливых» чувствах к барину, помещику, баловню судьбы и пр. от этого остается неясным «карикатурный» образ Карамзинова: историко-литературные сопоставления, весьма любопытные, не могут заменить раскрытия и освещения того процесса, в силу которого живые впечатления от действительного лица претворились в художественный лже-портрет. «столкновение личностей – событие иррациональное», и это нельзя обойти простой ссылкой на неизбежность схематического подхода; схемы бывают разные, полезные и вредные, и автор, по нашему мнению, неудачно выбрал путь изолирующей абстракции, там, где следовал прибегнуть к сочувственной интуиции. <…> он совершенно обходит то обстоятельство, что ни с одним Достоевским поссорился и враждовал Тургенев, а и с Толстым, и с Герценом – это одно уже должно было подсказать, что в эмпирическом облике Тургенева крылось что-то такое, что толкало на разрыв. Эта была та самая suffиcance <англ., достаточность> «линяющего» западного человека, которая делала Герцену непосильной жизнь на «тинистом» Западе, и с которой в Карлсруэ и Бужевале привольно уживался Тургенев. И если следовать настоянию Тургенева – «судить не по односторонним изветам, а по результатам целой жизни и деятельности», то нельзя замолчать того отталкивания, которое внушил Тургенев зараз трем гениальнейшим (именно в качестве людей) из своих современников. <…> Герцен <…> смело мог бы адресовать <…> Тургеневу: «С настоящим вы не можете быть в разладе, вы знаете…что если прошедшее было так и так; настоящее должно быть так и так и привести к такому-то будущему… Вы знаете… куда идти, куда вести». Конечно, это – детерминизм, но не в виде отвлеченных формул, как и не в виде «онтологического» – «ноуменального» ядра личности, а в виде той атмосферы, которую человек носит повсюду с собой, и которая сквозит во всяком его слове и жесте, в самой его походке. В данном случае этот «детерминизм» проявляется у Тургенева в его доктринерской вере в genus europeum <лат., европейский гений> и несомненной принадлежности к ней русского народа, и в тех легковесных пожеланиях и оценках, которые она подсказывала ему по отношению к злобам дня, в поверхностном и легкомысленном train’е[260] жизни. Вот что возмущало Достоевского, как Толстого и Герцена – безответственность Тургенева за себя в его собственных глазах. На этой глубине исследователь и должен остановиться, стараясь найти психологические корни конфликта; тогда он, действительно, зараз избегнет и пошловатого анекдотизма, принимающего поводы и симптомы за причины, и абстрактного схематизма «вещей в себе», не «объясняющего» ровно ничего.

«Вражда» Тургенева и Достоевского не была только иррациональным столкновением полярным человеческих монад; как историко-бытовой факт, она была обнаружением глубокого психологического расщепления русской интеллигенции – не знавших определенно «куда идти, куда вести», и не искавших пути. Не вокруг «теоретической» проблемы «свободы воли» рождались неприязненные порывы, а вокруг вопроса – ч т о д е л а т ь? не случайно «западники» отвечали в сущности – «ничего»: <…>, ведь есть прогресс и genus europeum. Не один Тургенев был «трусом»; вспомним – от Грановского, горячо любимого, нежного «благородного», Герцена властно оттолкнула его «боязнь консеквентности», его желание во что бы то ни стало помирить для своего интимного обихода расплывчатую веру в Бога и атеистическую мудрость левого гегельянства.

<…> Судить и понять непривлекательный конфликт: Тургенев – Достоевский – можно, конечно, лишь по результатам «всей жизни и деятельности», но это значит, не перечислить все факты, а – раздвинуть перспективы [ФЛОРОВСКИЙ].