Соглашаясь совершенно с Вашими замечаниями насчет моих «Записок <охотника>» – и приняв их к сведению для будущих моих работ – я не могу разделять Вашего мнения насчет «людей-обезьян, которые не годятся в дело для искусства…». Обезьяны добровольные и главное – самодовольные – да… Но я не могу отрицать ни истории, ни собственного права жить <…>. Трудно объяснить всё это в коротком письме… Но я знаю, что здесь именно та точка, на которой мы расходимся с Вами в нашем воззрении на русскую жизнь и на русское искусство – я вижу трагическую судьбу <русского> племени, великую общественную драму там, где Вы находите успокоение и прибежище эпоса. [ТУР-ПСП. Т. 2. С. 151].
Кроме того, из всех национальных характеров, которые довелось Тургеневу наблюдать, русский представлялся ему одним из наиболее сложных, «многоуровневых».
В его представлении – как писателя и публициста,
именно русский характер <…> оказывается в наибольшей степени подвержен влиянию иррациональных порывов, именно русские персонажи острее, чем все остальные ощущают жизненный трагизм или же наглядно демонстрируют его своим жизненным примером. Стихия изображается в разных обличьях – это может быть роковая любовь, разрушительные порывы в характере самого героя, потусторонние силы и т. д. – но почти всегда ее вмешательство в жизнь персонажа оканчивается фатально <…>. Она преследует русских героев независимо от уровня их культуры и сословной принадлежности, что объединяет их в некое единство <…>. Различные русские типы объединяет общая черта – иррациональность, обусловленность характера спонтанными порывами, которые они не в силах побороть [ФОМИНА. С. 35–36].
Здесь опять-таки напрашивается сравнение с Достоевским, утвердившим в мировом сознании такого рода иррациональность вкупе со стихийностью в качестве главных знаковых черт русского характера. Если Тургенев – «гений меры»[374] – стремился в целом к гармонизации отмечаемых им экстремальных черт русского характера, то Достоевский, напротив, гиперболизировал их, доводя все странное и необычное в психическом состоянии и поведении своих героев до крайней черты, а то и сумасшествия. За такого рода пристрастие к «психологическим ковырянием» Достоевского критиковал сугубый реалист Тургенев:
у Достоевского через каждые две страницы его герои – в бреду, в исступлении, в лихорадке. Ведь «этого не бывает»[375],
– резко осуждали писатели толстовской школы, – см. об это в [УРАЛ (III)]. В частности, Марк Алданов был убежден,
