— Мы так высоко не заносимся, Саша, — отвечала я. — Зачем такие великие имена! готового материала роскошь, надобно уметь только воспользоваться им соответственно плану издания. При этом два-три участника специалиста по входящим в программу предметам наук — и достаточно.
— Я от всей души желаю обширного успеха твоему изданию и готов, сколько будет возможно мне, в нем участвовать. Если выдержишь обещаемое в программе, это будет
Затем разговор перешел к главной цели нашей поездки в Англию. Кроме интереса, возбуждаемого самой страною, мне надобно было видеться с Александром по нашему личному делу.
Вскоре после нашего выезда за границу брат Василий Васильевич Пассек, заведовавший нашим имением в Малороссии вместе со своим, — помешался. Помешательство его развивалось постепенно, жил он вдалеке от родных, в своей деревне, окруженный только прислугой, которая не замечала его положения, а может, и замечала, но находила выгоднее об этом молчать. В начале помешательства он продал шерсть своих и наших овец, ягнят, сено, пшеницу и прочий хлеб и получил значительные деньги. Когда же родные узнали о его болезненном — состоянии, то приняли в нем участие, но не нашли у него в доме ни денег, ни бывших у него ценных вещей.
Вместо ожидаемых денег мы получили письмо, в котором все это нам сообщали и советовали ехать в деревню, чтобы не допустить имение до полного упадка, тем более что наше дело сошлось с освобождением крестьян. Не получивши из имения денег, мы не имели возможности и выехать. Видя в этом необходимость, я написала Саше и просила его дать нам взаймы до весны семьсот рублей серебром. Он отвечал, что желал бы повидаться со мною и если мне можно, то приехала бы в Лондон.
Переходя в разговоре к главной цели моего приезда в Англию, Саша сказал:
— Ты писала мне, что имеешь надобность в семистах рублях; по какому это случаю? и скоро ли надобно? Не подумай, что я отказываюсь, — но желал бы знать, что такое случилось.
Я рассказала ему о помешательстве брата. Он также нашел, что ехать нам в Россию следует, и, не выходя из кабинета, дал мне записку на дом Ротшильда в Париже на получение семисот рублей. При этом сказал: «Ты писала, что уплатишь мне весной, — этого ненадобно; сто рублей прошу тебя дать из них Вере Артамоновне, а остальные могут идти в уплату нашего тебе долга{10}. Ведь мы еще не сочлись за уступленную тобою твою часть в Васильевском, ради нашей пользы, втрое ниже стоимости. Остальное до свиданья — в России».
Я молча вздохнула.
— Что ж ты грустна?
— Бог знает, увидимся ли? Благодарю, Саша, я была уверена, что не откажешь. Зачем же ты звал меня в Лондон — и даже дальше?
— А ты сожалеешь?
— Нет. Я так спросила.
После обеда Саша поехал со мной и детьми показать мне некоторые красивые окрестности и свое избранное место. Это была глубокая зеленая долина, местами поросшая кустарником и деревьями, с которой виднелось море. Оставивши коляску в тени, мы пошли к берегу и остановились на самой высокой окраине. Под ногами у нас громоздились скалы над скалами, а перед нами синел Атлантический океан. Из-под горизонта выплывал корабль. Вечер был восхитительный.
— Помнишь ли ты, — сказал Саша, — Васильевское, голубую ленту Москвы-реки, ее живописные берега, тихие, ясные сумерки, и как находишь этот вид?
— Те виды сжились с моей душой, там я чувствую себя у себя; эта величественная картина прекрасна, но она почти угнетает меня, — отвечала я.
Опершись на обломленное дерево, Саша, задумавшись, смотрел на океан. Выражение лица его было печально.
Вблизи меня сидела Наташа. Оленька резвилась у какого-то развесистого дерева и громко смеялась,
Мы возвратились домой поздно.
Я пробыла у Александра четыре дня. Рано утром он сам отвез меня на вокзал железной дороги. У вокзала к нам подошел какой-то пожилой человек. Саша отрекомендовал меня ему. «А, так вот она, кузина корчевская», — сказал он по-английски и широкой рукой крепко пожал мне руку. Мальчик предложил нам купить виды Торквея и его окрестностей, — Саша купил и отдал их мне, говоря: «Вот тебе на память обо мне». Виды Торквея я сохраняю, они напоминают мне его. Это было наше последнее свиданье.
Обнявши меня, Александр сказал сквозь слезы: «Прощай, увидимся ли еще! половина жизни прошла в боли и борьбе, вторая вряд ли будет радостней. Поймет ли, оценит ли грядущее поколение всю трагическую сторону нашего существования; между тем как наше страдание — зерно, из которого разовьется их счастие. Поймут ли, отчего в минуты восторга не забывали мы тоски? вера в будущее спасает нас от отчаяния, а любовь влечет выразиться благими делами. Пусть же они остановятся с мыслью и грустью перед теми камнями, под которыми мы уснем. Мы заслужили их грусть!»{11}
{1} Слова из заключительной арии Нормы в одноименной опере Беллини (1831). В «Былом и думах» Герцен закончил ими рассказ о своем вятском романе с П. П. Медведевой (Г, т. VIII, стр. 350), отсюда и заимствовала их Пассек.
