– Мира, ты можешь сейчас отключиться и снова набрать номер Савелия Игнатьевича? Если он возьмет трубку, то передашь ему привет от бабушки. Мол, она была очень рада получить от него весточку и просит, чтобы он ей тоже позвонил. И сразу набери меня.
– Хорошо, – тут же согласилась Велимира.
Минута, которую Зубов ждал ее повторного звонка, показалась ему вечностью.
– Странно, но его телефон снова выключен, – услышал Зубов растерянный голос Велимиры. – Алеша, я не понимаю, почему дядя Сава так себя ведет, как будто от нас прячется.
– Если зверь выглядит как собака, ведет себя как собака и лает как собака, то это собака, – мягко ответил Зубов.
– Ты хочешь сказать, что дядя Сава действительно прячется? Но почему?
– Скорее всего, потому что он имеет непосредственное отношение к убийству Самойлова.
– Дядя Сава? Но этого не может быть.
– Мира, за годы своей работы я понял, что может быть совершенно все. Хрупкая красивая женщина, похожая на нежную лань, может оказаться убийцей-психопаткой, внутри которой живет вторая субличность с непомерной жаждой крови. Когда видишь это своими глазами, то во все остальное уже веришь без проблем.
В голосе Зубова прозвучала неизбывная горечь, как бы он ни хотел ее скрыть. Какое-то время они оба помолчали.
– Бедный Алеша, – наконец сказала Велимира. – Ты ее любил? Эту женщину, которая оказалась убийцей.
На мгновение Зубова поглотила ледяная чернота. Он словно оказался под водой, отделенный от внешнего мира толстым мутным слоем льда, через который совершенно не пробивался дневной свет. Там, подо льдом, совершенно невозможно двигаться. Зубов и застыл, словно его неожиданно сковал летаргический сон. А еще начал привычно задыхаться, ведь кислорода под ледовым панцирем катастрофически не хватало.
Он уже знал, что проломить этот сплошной ледяной слой невозможно. Видит бог, он пытался. Предпринимал попытки снова и снова и каждый раз терпел неудачу. Все эти шесть лет он физически ощущал, как давит сковавший его ледяной панцирь. И только в последнее время он поверил, что где-то существует спасительная прорубь, отверстие, пропускающее дневной свет.
Чтобы выбраться наружу, нужно ориентироваться на этот своеобразный маяк, однако риск не доплыть до него казался огромным, ведь в ледяной воде запас сил организма иссякает так быстро. Да, подледное ориентирование требует огромного запаса сил, а у него, Зубова, их нет. Совсем нет. Он так устал за эти шесть лет. И не поведать никому об этой нечеловеческой усталости.
Любил ли он Анну… Как ответить на этот вопрос, если до сих пор любое воспоминание о ней отзывается такой острой болью, что он, здоровый мужик, прошедший армию и многолетнюю службу в полиции, всякий раз корчится и почти теряет сознание? Как объяснить этой девушке, притаившейся сейчас по другую сторону телефона, такой живой, такой открытой, как выглядит душа человека, скованная ледяным панцирем?
Ей не представить, как душевная анестезия замораживает тепло души, приглушает любые звуки, лишает возможности видеть, слышать, чувствовать прекрасное, испытывать сострадание, покой, интерес. Каково это – жить, словно ты уснувшая подо льдом рыба? И вроде бы ты свыкся с таким существованием, даже нашел покой внутри куска льда, но с каждым днем все сильнее ощущаешь, что там, внутри твоего ледяного кокона, нет и не может быть никакой жизни.
– Мира, – проскрипел он в трубку, оставив последний вопрос без ответа. Как говорится, замнем для ясности. Про Анну он не был готов говорить ни с кем. Даже с ней. Особенно с ней. – Если Савелий Игнатьевич снова позвонит, вернее если ты получишь сообщение, что его телефон снова в сети, сразу мне позвони, хорошо?
– Хорошо. – Сегодня Велимира Борисова легко соглашалась со всем, о чем он просил, хотя Зубов подозревал, что эта покладистость временная. – Алеша, я еще хотела тебя попросить.
– Да?
Голос его все еще походил на скрип ржавого куска металла. Скрутившая его боль отступила пока не до конца. Если она сейчас снова спросит про Анну, то он просто умрет на месте. Не будет больше майора Зубова. Может, это и к лучшему.
– Мы не могли бы завтра снова съездить на дачу?
Он бы голову отдал на отсечение, что в тонком женском голоске звучала обычно не присущая ему робость.
– Что? Зачем?
– Ну бабушка с прошлой субботы нервничает. Разговор получился не очень приятный, да еще и в день рождения. Все мы, боюсь, показали себя не с самой лучшей стороны, и она волнуется, какое мы все произвели на тебя впечатление. И она все время спрашивает, не поссорились ли мы. Ты прости, но я не могу сейчас признаться ей в том, что ты – не мой жених, а полицейский. Она этого просто не перенесет. Давай съездим к ней вместе, чтобы она успокоилась. Если ты свободен, конечно.
