– Мы добьемся справедливости, Шарлотта. Просто помни, что гнев нужно держать под контролем, иначе он может очернить справедливость, превратив ее в безжалостность, и тогда мы будем ничуть не лучше них. Гнев бывает уместен, но такое случается редко. Милосердие необходимо гораздо чаще.
Шарлотта вглядывалась в огонь, опустив рапиру и едва сдерживая мрачное желание рассмеяться. Грандье заслуживал смерти, и ей было абсолютно плевать, как именно он отправится в мир иной. А капитан Монтень? Он и кардинал, которой Монтень подчиняется, были опухолью. Марта, знавшая толк в медицине, научила Шарлотту, что, если не вырезать зараженный участок, опухоль распространяется. Причиняет боль. А потом убивает.
Уорт развернул свой спальный мешок.
– Нам нужно добраться до Петраса прежде, чем они приведут его приговор в исполнение, – сказал он. – Если у нас получится, то он сможет рассказать, что происходит. И чего он от нас ждет.
Шарлотта тоже вытащила спальный мешок из седельной сумки.
– Как нам это провернуть? – спросила она. – Я предполагаю, что он сейчас под стражей. А мы не хотим, чтобы кто-то узнал о твоем пробуждении.
Или о том, что Шарлотта ослушалась приказа кардинала.
Уорт рухнул на свой спальник и накрыл глаза рукой.
– Между нами и столицей несколько таверн, – сказал он, зевнув. – Мы послушаем, что говорят местные, и решим, как лучше всего добраться до Петраса.
И тогда Петрас сможет объясниться. Они бросят вызов кардиналу – Орден ни в коем случае не позволит этой женщине без боя заполучить сердца Стражей. Но как, по мнению Петраса, им защитить принца, который открыто признал Орден бесполезным? Тем самым повелев Ордену катиться в преисподнюю…
Люк остановил лошадь на вершине холма, у подножья которого располагалась столица. Он был рад наконец вдохнуть прохладный весенний ветерок после изнуряющей южной жары. Редкие облака отбрасывали тени на Тютёр, лежавший к востоку от излучины реки Буклье. Время оставило отпечаток на его серых стенах. Наблюдая, как солдаты гвардии колонной движутся к городу, Люк почувствовал в воздухе перемены, столь же ощутимые, как шторм, о котором предупреждала Шарлотта Сэнд. В собор Безмолвных Богов стало приходить столько людей, что было решено перестроить старые церкви, чтобы все желающие могли попасть на богослужение, – корни деревьев и гниение старых стен уступали место безупречно чистому мрамору. Поля перед городом наконец вспахали, и вместо трав, взращиваемых еретиками, теперь там колосилось то, что станет
Люк надеялся, что кардинал не ошибалась и все эти перемены действительно пойдут королевству во благо.
Он обязан своим богам жизнью, поэтому, глядя на то, как все больше людей обращается к новой вере, Люк должен был воспылать гордостью. Но по пути из поместья Сэнд глубоко в груди Люка зародилась боль. Капитан закрыл глаза, втянул бодрящий воздух в легкие, а затем прижал пятки к бокам кобылы. Он опаздывал.
Тютёр очертаниями походил на многоконечную звезду, и, когда Люк въехал в Пуант-дю-Маршан, где располагались торговые лавки, раздражение, вызванное приказом кардинала явиться ко двору, лизнуло край его сознания. Когда-то горячий нрав – страсть, как поговаривал последний из воспитывавших его священников, – был его постоянным спутником. Но Люк победил это чудовище и запер его в уголке своего существа, где оно не сможет выдавать окружающим эмоции и секреты.
Уши Люка заложило, когда холодок внезапно коснулся обнаженной кожи на его шее. Он дернул поводья, рывком заставляя лошадь остановиться посреди оживленной улицы. Темнота затуманивала его зрение. Сердце сжалось в груди, а на коже выступил пот, несмотря на прохладный, будто потусторонний ветерок. Он оглядывал переулки, борясь со знакомым порывом нырнуть в тени и с корнем вырвать зловещий источник мороза.
Прошли годы с тех пор, как Люк в последний раз чувствовал присутствие мертвецов. Он сражался с растущей паникой и желанием галопом пустить лошадь к кладбищу, где святая земля обещала даровать ему если не покой, то хотя бы абсолютную тишину. Но вместо этого капитан гвардии кардинала закрыл глаза и медленно втянул воздух через нос, чтобы укрепить свою мысленную броню. Бороться со страхом, заставляя его подчиниться, было утомительно. Именно поэтому Люк усердно трудился, чтобы это действие стало для него таким же привычным, как дыхание.
Его взгляд замер на соборе, на многочисленных шпилях, пронзавших небо, на статуях и фресках, которые казались совсем новыми по сравнению с фундаментом. Здесь под новой кожей до сих пор скрывались кости Старого Бога, и Люк ощущал извращенное дыхание прежней веры. Вот что испытывало на прочность его спокойствие, словно скрежет бритвенного лезвия по стеклу, а вовсе не встревоженный дух.
