Медленно оглянувшись вокруг, он убедился, что в комнате нет никого постороннего. Шкаф был заперт. У окна стоял письменный стол, похожий на те, за которыми работали писцы в монастыре, где Люк вырос. Его поверхность была завалена отчетами, которые капитан изучал до поздней ночи. Люк смотрел, как занимается рассвет, а небо, на фоне которого вырисовывались силуэты соседних башен, приобретает абрикосовый оттенок. Затем он отправился в ванную комнату и открыл краны, чтобы набрать воду без помощи своего камердинера. Прошло очень много времени с тех пор, как он в последний раз позволял себе насладиться роскошью искупаться, никуда не торопясь. Тронный зал будет закрыт еще несколько часов, и хотя Люк вернулся домой несколько дней назад и с тех пор вымылся не один раз, ему все равно казалось, что дорожная грязь по-прежнему толстым слоем покрывает кожу. Он со вздохом опустился в воду. Его каждый раз ставило в тупик то, как пыль умудрялась добраться до тела, когда на путешественнике было столько слоев одежды.
Дыхание Люка участилось, когда ночной кошмар эхом пронесся в его сознании. Он вздрогнул, и его глаза заволокла тьма. Он сопротивлялся, но не сумел помешать кавалерии прошлого захватить его разум, оседлав ноты мелодии из его сна.
Его мать напевала эту песню, когда они строили тайную жизнь на юге Ниво. Четыре года спустя, когда чудовища все же нашли их, она пела, пока яд растекался по ее венам. Когда Люк тоже заболел, мать дрожащим голосом шептала эти слова, словно молитву. И когда Люк поправился, а она нет, последний вздох, сорвавшийся с посиневших губ, обрел знакомое звучание.
Люк закрыл глаза и сосредоточился на теплом паре, который каплями собирался на его лице. Сердце бьется слишком быстро?
Люк вдохнул.
Люк вылез из ванны, обтер кожу полотенцем, затем надел укороченные брюки и накрахмаленную льняную рубашку. Потянувшись за свежим мундиром из алой кожи, Люк вспомнил о принце и его внезапном приливе энергии. О его вопросах. О попытках идти всем наперекор. Возможно, Люк мог сделать кое-что, чтобы поощрить внезапно возникший интерес Артюса к управлению страной.
Люк вышел в гостиную, испугав своим появлением старика, который вычищал мундиры при свете огня, разведенного в большом камине.
– Капитан!
Камердинер Люка попытался сложить мундир, уронил его, а затем, спеша поднять его как можно быстрее, хорошенько по нему потоптался.
– Годо, – произнес Люк, замерев на пороге в наполовину застегнутом мундире. – Почему диван передвинут на другое место? Опять?
Годо бросился к Люку, и румянец расцвел на его морщинистой оливковой коже.
– Диван, капитан?
– Да, – ответил Люк, вскинув брови. – И обеденный стол. И столик для карточных игр.
Годо не сводил взгляда со своих рук, пока застегивал оставшиеся крючки на мундире Люка.
– Теперь стало лучше, разве нет? – ответил он с затаенной надеждой.
Люк почти рассмеялся, но вместо этого заставил себя проворчать:
– Это просто мебель, Годо. Как бы ты ее ни расставлял, это не заставит меня пользоваться ею чаще.
На самом деле Люк не пользовался этой мебелью вовсе: он приходил в огромные покои только для того, чтобы поспать и помолиться. Одна только гостиная была достаточно большой, чтобы половина его красных мундиров могла с комфортом разделить трапезу. Рядом с первым богато украшенным камином стоял огромный диван, кушетка и слишком много кофейных столиков, а у второго находился карточный столик, еще одна кушетка и несколько мягких кресел. Каждый элемент обстановки стоил баснословно дорого. Каждый из них был красным.
Но покои Люка все равно не походили на
На этот раз Люк рассмеялся, коротко и нетерпеливо. Слово «дом» редко всплывало в его сознании, но не потому, что оно приносило болезненные воспоминания, а потому, что воспоминаний не было вовсе. Он не помнил место, в котором родился. В его памяти сохранились образы нескольких маленьких городков, в которых они семьей останавливались, когда убегали от своего прошлого. Еще был год, проведенный в Брадоне, рядом с поместьем Сэнд, а после – детский приют в Тютёре, которым управляли монахи. Джонас Сэнд отвез Люка туда вскоре после смерти его матери. Но регулярные визиты Сэнда и его лавандового Стража не могли развеять неприкаянность, которую Люк испытал, внезапно потеряв семью. Они учили его сражаться на клинках и порой брали с собой на вылазки из города. Но даже это не помогло Люку почувствовать себя на своем месте среди тех холодных стен. Это не помогло ему почувствовать себя желанным.
