— Тогда вы понимаете мои сомнения, ведь я была вынуждена обратиться за помощью к древнетевинтерскому магистру, чей сородич чуть не устроил в Зимнем Дворце второй Конклав, — ответила Лелиана с той же язвительностью.
И вместе с тем Соловей вдруг для себя отметила, что сейчас её уже не так забавляли попытки магистра совершить укол в сторону подлости её ремесла, потому что для него она уже… не Тайный Канцлер. Он слишком много видел и знает, и она ведёт себя с ним слишком открыто, даже раскрепощённо, что совсем недопустимо для пугающей одним своим видом молчаливой Левой руки.
И сомниари — нет бы упрекнуть — лишь только большей эту раскрепощённость в беседах с ним поощряет.
Прям как сейчас.
— Прежде, чем завершить нашу с вами встречу, не могу не спросить: леди Лелиана, вы подарите мне танец?
Прислонив трость к балюстраде, Безумец встал напротив женщины и без доли жеманства элегантно поклонился, протягивая руку в приглашающем жесте.
Чего-то такого в завершение их встречи Канцлер и ожидала, считая постоянные неожиданные поступки мужчины его умышленной забавой, чтобы сбивать с толку вездесущего барда. Однако даже её подготовленность не спасла от удивления, потому что она ожидала многого, но настоящего танца с его-то травмами…
— Фауст, когда вы начнёте падать, то не думайте, что я собираюсь вас ловить, — сложив руки на груди и внимательно рассматривая мага, произнесла Лелиана, однако за своей насмешкой скрыла искреннее желание его образумить, ну или раскрыть шутку, чтоб он признался, что на самом деле и не собирался столь серьёзно рисковать.
— Я постараюсь, чтобы вам не пришлось лицезреть столь досадную ситуацию, — но здравому смыслу вопреки маг продолжал настаивать на своём.
— Значит не шутите? — дала Сенешаль Инквизиции последний шанс магистру не играть с огнём, вместе с тем в её глазах вспыхнул азарт и отказываться она уже не хотела сама.
— Ничуть, моя леди, — точно дразня этот азарт, на губах мужчины мелькнула манящая улыбка.
Тогда Лелиана согласилась и, наконец, вложила в его руку свою, позволив себя вести.
В скрытой от посторонних глаз темноте ночи, разбавляемой лишь светом луны, которая не выдавала, а наоборот отгораживала от остального мира, площадке развернулась весьма сокровенная сцена. Со стороны это… нельзя считать настоящим танцем. Не были ни музыки, задающей ритм и настроение, ни изысканной хореографии, которой порой приходилось обучаться месяцами. Искусством эти простые в исполнении движения, их неспешность и постоянную цикличность нельзя назвать, хотя и всё было исполнено правильно, точно, идеально в своей изысканности. Но они и не ставили целью кого-то развлечь, затмить — этот танец принадлежал только им. Простой, потому что это единственное, что позволяли исполнить его больные ноги и при этом не приводящее к серьёзным травмам и последствиям. Неспешный, потому что позволяло ей окунуться в давно забытое действо. Когда в последний раз она танцевала? Очень давно, когда ещё репутация опасного барда не начала отпугивать потенциальных кавалеров. А потом в сторону Левой руки всякий лорд и вовсе даже глянуть побоится, видя в ней не женщину, а беспристрастное оружие сначала Верховной жрицы, а теперь Инквизиции.
А большего — тех формальностей, что делают даже танец лишь инструментом интриг аристократов — им и не требовалось.
Он держал её за талию, держал их руки вытянутыми. Задача партнёра в вальсе — вести, быть направляющим, но при этом дать возможность двигаться партнёрше наиболее свободно, иначе это был бы уже не парный танец, а просто скованная ходьба. Он знал всё это и филигранно умел исполнять. И ей, вложив свою руку в его, а вторую положив на острое плечо, всего лишь нужно было за ним последовать, позволить ему вести и себе вовлечься в действо — и причин нарушать правила танца у неё не было.
Но как бы ни увлекал этот танец, ни был долгожданной отдушиной, а небывалая близость между ними увлекала не меньше. Ведь их вела ни страсть, присущая настоящему вальсу, ни азартное или же похотливое желание изучить очередного своего партнёра, одного из множества, с кем придётся потанцевать на балу, а влечение друг к другу, которое формировалось в течение длительного времени и долгих встреч и сейчас имело возможность перейти в новую форму. Поэтому был важен не сам танец, а взгляд на того, кто перед тобой. Когда не можешь и не должен уйти или отвернуться, невольно мысли о партнёре преобладают, заставят вспомнить, через что прошли их встречи, и как многое изменилось с момента первого знакомства, знакомства при далеко не приятных обстоятельствах.
Вот так вот и получается, что постепенно желанный танец стал отходить на второй план, превращаясь в перешагивания, а потом и вовсе — простое покачивание какому-то единому заданному такту. Корпус уже не хотелось как можно больше отстранять, как и положено делать партнёрше в вальсе, а наоборот, приблизиться, прикоснуться, почувствовать близость, не приличествующуюся при иных обстоятельствах.
