Глаза высохли, лицо вытянулось. Теперь дядя Сурэн с его длинным крючковатым носом стал похож на удивленную птицу, высматривающую зорким глазом что-то поразившее его до оторопи.
Потом он встряхнулся. Вот так, в прямом смысле: тряхнул головой, передернул плечами и, вдруг, как ни в чем не бывало, обратился ко мне обычным заговорщицким тоном.
— Ю-у-рик! А ведь у меня для тебя есть сюрприз! Давай-ка, наведаемся в кухню.
Я вышел за ним, как-то механически передвигая ноги. У меня было ощущение, будто я и дядя Сурэн две подвижные марионетки на фоне стоп-кадра, потому что ни отец, ни Стоян не проронили ни звука и не пошевелились. И только, когда я переступал порог, что-то звякнуло и опять стало тихо.
В кухне дядя Сурэн сел верхом на стул, сложил руки на его спинке и уперся в них подбородком.
— Представь, berniukas, капля никотина убивает лошадь, а лишняя рюмка алкоголя может погубить репутацию Сурэна Мартиросяна.
Не буяню, не засыпаю, а токую, как тетерев. Теряю слух на собеседника! А для моей профессии — это гибель! Кто-то обязательно воспользуется этой слабостью. А болтун, известно, — находка для врагов и несчастье для друзей…
Ой, Юрочка, а ведь я опять токую!
Так за чем же мы сюда пришли?
Он встал со стула.
— Во-от за чем!
Дядя Сурэн вынул из холодильника мое любимое мороженое "Серебряный дождь" и бутылку Pepsi.
— Держи, mano zuikis! Можешь подняться наверх. Я там устроил постель папе и тебе. Кстати, телевизор посмотришь, журналы полистаешь, если скучно станет. Иди, развлекайся.
Я все взял и стал подниматься по лестнице вверх, когда дядя Сурэн спросил меня уже совсем другим, виноватым голосом:
— Юра! Если б ты мне в двух словах объяснил, что я сказал так невпопад. Посмотрел на Стояна и понял, что просто расстрелял его своим «чувство извержением».
Я растерялся.
Во-первых, жизнь Стояна вне нашего дома воспринималась мной, как кинолента, склеенная неумелым монтажером из кадриков разных жанров и стилей, к тому же не согласованных во времени.
Во-вторых, мороженое начинало подтаивать и скапывать на пол.
— Я и сам не знаю почему. Но только Стоян, наверно, думает, что его мама была совсем не такой, как у вас, и не очень его любила.
Она его маленьким у своих родителей на Украине, в Ногайске, оставила, а сама уехала в Иркутск. Они втроем там жили: его мама, отец и Пауль. Сводный брат… по отцу.
Когда отца не стало, мать с тем братом осталась. Стоян каждый год в Иркутск летает, все уговаривает маму к нему переехать… то есть уговаривал.
Ему чужие люди о смерти матери написали, когда ее давно уже похоронили.
А он ей все лекарства посылал … Он же не знал…
Я замолчал. Дядя Сурэн ничего не ответил. Потом вздохнул и сказал, глядя куда-то в пространство:
— Да, получается как с тем евреем, которому Яхве позволил свою беду на чужую сменять. Да только своя, она своя и есть. Ею даже сердце согреть можно.
Я не ответил. Пауза затягивалась.
Наконец дядя Сурэн вскинулся и, уже не глядя на меня, сказал обычным ласковым голосом:
— Ты что? Слушаешь меня, мальчик? Не надо, иди, родной, отдыхай!
И я потопал по лестнице, оставляя на свеже-крашеных ступеньках белые звездочки "Серебряного дождя".
В довольно большой комнате, названной дядей Сурэном "будуаром", кроме двух сдвинутых кроватей стоял новомодный стеклянный столик и два допотопных кресла. В углу на стуле восседал уютный "Shivaki", а на подоконнике лежало несколько глянцевых журналов: "Афиша", "MINI burdа", " PLAYBOY".
Я устроился в кресле и стал без удовольствия поглощать свое размороженное мороженое.
На душе у меня было как-то неуютно. Случись такая поездка год назад — вот был бы кайф!
Дом в лесу, взрослым до меня дела нет, ешь мороженое и смотри по ящику, что и сколько хочешь: и "Секретные материалы, и "Семейку Адамсов", и "Формулу — 1" после полуночи.
А теперь…
После Меатиды мне часто снится, что я сижу на гигантских качелях. Хочу спрыгнуть, но они приходят в движение: вверх — и дух захватывает, вниз — и душа в пятки уходит.
Наяву все точно так же происходит.
После отъезда папы в Питер кошмары какие-то мучили, тоска. Месяц целый.
Потом он вернулся, и я от радости голову потерял, приревновал его к приезжим родственникам.
Из дому убежал… на одну ночь… к Бобу в соседний подъезд. И вот только — только успокоился, Стоян смотрит мимо меня, как будто не было меня в его жизни и нет!
Мне сейчас очень хотелось сидеть с ними третьим. То-есть мне хотелось, чтобы это нужно было Стойко. Запутался совсем…" И думал он, что думаю, что думал он …"
Вот прицепилось! Еще ко-о-гда мне Стоян по рефлексию объяснял, а стихи эти все в голове крутятся и крутятся!
Ну, ладно! Вернемся опять к нашим ба… я хочу сказать "к новой песне о старом".
Теперь, похоже, я ревную Стояна к папе! Или наоборот? Я хочу быть нужным им обоим!
Они ведь могут хоть целую ночь промолчать, сидя плечом к плечу, а потом окажется, что это был "мужской разговор".
