Так они сидели, когда Асюта ушла от Стояна. Я, конечно, тогда много не понимал. Все-таки одиннадцать лет — это совершенно другой возраст. Но я хорошо помню, как утром увидел Стояна спящим в одежде на диване отца. А папа, закутанный в плед, дремал, сидя у него в ногах, как воин команч.
В то время мне было ужасно любопытно узнать, если они выпьют всю водку, которую принес Стоян, будут ли они бить посуду, как Борькин отец. Мне даже очень этого хотелось, чтобы появился повод ночевать у Боба, как он у меня.
Вот был дурак!
К полуночи агент Малдер остался у пришельцев, а у меня появилась потребность прогуляться.
Дядя Сурэн говорил что-то о биотуалете, но, откровенно говоря, мне не очень хотелось им пользоваться. И я решил, так сказать, подышать свежим воздухом.
Дверь с веранды на лестницу была приоткрыта.
— … и я не мог читать про всех этих Гуинпленов! Я сразу же чувствовал на себе их лица!
Как если бы они маской прирастали к моей коже!
— Господи! У вас что, не было зеркала?!
— А я что, смотрел на себя своими глазами или глазами девочек, которые писали мне записки?
Рома, милый, мама не хотела, чтобы я жил с ней! Мама от меня отказалась!
Может и Аська от меня ушла, потому что рядом с ней я чувствовал себя неуверенным неуклюжим уродом, который не нужен был даже матери.
Я одолел последнюю ступеньку и нырнул в кусты. Вышел оттуда, исхлестанный мокрыми ветками.
Дождь был еще теплым. Значит, утром можно было бы собирать грибы… свинушки какие-нибудь.
А разговор на веранде продолжался.
— Да никаких воспитательных целей! — донесся голос отца. — Я примитивно боюсь. Как аборигены. Понимаю, что глупо, но ничего не могу с собой поделать. Когда моих не стало одного за другим, я думал, какое счастье, что со мной Машка и Юрка. Вот так, прямо, как идиот, твердил про себя: " Как хорошо, что Машка рядом. Какое счастье!"
И все! Нет Маши. Юрка от меня не отцепляется, а я от страха даже смотреть на него не могу… Такое чувство, будто вишу над бездной, за ветку уцепившись, и глаз не поднимаю: боюсь, что этим нарушу равновесие — и все. С этого и пошло.
— Но теперь-то уже "прошло"! А ты, по-прежнему дома, как в скафандре. Он же пугается этой твоей закрытости.
Я замер, потом потихоньку подошел к веранде и прислонился к мокрым доскам.
— Ладно, согласен. Но ты так же справедливо попытайся разобраться со своей проблемой. При чем тут любила или не любила тебя мать?! Детский сад какой-то. Она могла держать тебя на юге, потому что ты тяжело болел. Чуть ли не чахоткой. Ты же сам об этом говорил.
— Да не было у меня туберкулеза! Я специально карточку из архива запрашивал. Бронходенит был. Залечили. А у отца была форма туберкулеза, неопасная для окружающих.
Скажу по-правде, меня удивляло, что и Стоян, и отец говорили совершенно трезвыми голосами. И еще я понимал, что стоять и подслушивать их разговор с моей стороны было свинством. Но устоять от соблазна я не мог. Потому что они каждый день только и делают, что вдвоем всю мою жизнь как рентгеном просвечивают. А у самих сплошные "Секретные материалы" местного значения. Уверен, что завтра они будут вести себя со мной как два Штирлица с одним Шелленбергом. А про Стояна я узнаю, что у него просто прорезался тридцать третий зуб.
— Стоян, а почему отца — южного человека, болгарина, занесло на Север?
— Его же подростком в Германию угоняли. После этого ему только и оставалось, что завербоваться в Сибирь. Хорошо еще, что вечернюю школу дали закончить. Там, кстати, мама преподавала. Вот они и познакомились.
Он математик был феноменальный и… стихи неплохие писал. Классический вариант: " Она его за муки полюбила, а он ее…"
— А про туберкулез — это правда?
— Да… — вяло ответил Стоян. — У отца была редкая форма туберкулеза. Всю жизнь страдал от внутренних инфильтратов.
— А сын его, он уже в Иркутск приехал? Я в Ногайске ничего о нем не слышал.
— Приехал… Паша-Пауль …из лагеря, где мать его умерла. Отцу было шестнадцать, а матери Паши на десять лет больше, когда он родился. Отца после освобождения из концлагеря домой отправили, а ее — в Сибирь… Потом как-то списались они…
Да, ты думаешь, почему он скрывал от меня мамину смерть? Сразу и не сообразишь.
Он собирался полгода ждать, чтобы я на их собственность не претендовал. У них же квартира и коробка ржавая на колесах.
Убогий он и есть убогий! Маме жалко его было. Говорила, пусть хоть у Бориных внуков детство будет нормальным. А мне, значит, нужно было ради этого стать сиротой при живых родителях.
— Давай, поплачь еще! Я-то знаю, каким ты принцем в Обиточном жил.
— Вот-вот! Очень я с тех пор сочувствую королевским отпрыскам. Дед — директор школы, бабушка классный руководитель, и населения, как в одном двенадцати этажом доме.
Молчание.
— Рома, что это за дрянь такая. Пью, пью, сознательно хочу напиться и ни в какую.
— Да-а, не слышу от тебя ни песен украинских, ни баек деда Хомы. А кстати, почему ты даже пьяным по-болгарски не говоришь? Дед твой, я помню, с родственниками ни по-русски, ни по-украински не говорил. Только по-болгарски.
